Стихи

Допустим, в детстве тебя покусали феи.
Не то чтоб что-то внутри замирает и костенеет,
Не то чтоб что-то плавится и сияет,
Но покусанный феями дальше не вырастает.
Такое бывает.

Такая мелочь, подумаешь, тяп за палец,
Совсем небольно, проехали, посмеялись,
Скажется только лет через десять иль, может, двадцать.
Ты знаешь, что фей боялись?
Не зря боялись.

Время, шедшее по прямой, прянет куда-то вбок,
Потайной карман, зачарованный уголок,
То секунда вмещает десяток лет, то век — не срок,
Никакого «потом» и никаких «сейчас»,
Мать Мария, помилуй нас!
…Только этот лепет еще никого не спас.

Ровесники обрастают усами и бородой,
Кто-то уже с детьми, кто-то уже седой,
Кто-то сошел с ума, кто-то стал герой,
А ты все пляшешь с феями под горой,

Все-то тебе впервой.

Вы уже не то чтобы незнакомцы — а разный вид.
Ты прекрасен, как юноша Ипполит,
Человечья память практически не болит,
Феи пляшут, года идут, Рип ван Винкль спит,
Звезды кружатся вкруг Ступицы, горят костры…

Ты идешь искать себе брата или сестры,
Зубы твои остры.

2014

***
Это музыка, музыка кружит в себе самой
Бесконечно, беспечно, вечно, как повелось,
Между людей — незримой, слепой, босой,
Задевает плечом случайно и плещет сквозь
Чьи-то руки, лица, небрежные жесты, взгляды
Всей невозможной, истинной, всей собой —
На кого-то, кто невзначай оказался рядом.

И стоишь по локоть в золоте, как в крови,
По колено во времени, как в цементе.
Это музыка, музыка, музыка — соловьи,
Скрипки, цимбалы, трубы, котлы и черти,
Ангелы, лиры, и все об одном — живи.

2014

***
— расскажи мне о том, что тебя действительно утешает?
— посмотри, как оно красиво, пока еще неживое,
как оно струится, переливается и сияет,
как еще не ведает боли, не знает страха,
как становится прахом и восстает из праха,
как сочетаются пепел, огонь и свет,
этот мир создан черным, алым и золотым,
и прекрасен настолько, что режет глаз.
я не знаю, зачем стоило делать его живым,
и зачем из живого стоило делать нас,
я не знаю ответа, а все, что знаю —
если я не чувствую смысла, это не значит, что смысла нет.
это значит, что я его просто не ощущаю.

2014

***
«- Эти киты к Вам прекрасно относятся. Но они, черт побери, Вам не принадлежат.
— Это они, черт побери, сами Вам сказали?!
— Черт побери, да!»
(с) «Дорога домой»

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его? будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы? станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих? (…)
Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь».

Книга Иова

Мир наш — сильным, или странным,
Или слабым и нелепым,
Под небесным океаном
Полыхает бабье лето,

Путь неведом и нехожен,
Тут не выживешь без чуда
(Впрочем, с чудом, в общем, тоже
Но об этом я не буду).

Тут леса, и партизаны,
И простор необычайный,
Нерпы и левиафаны,
Неразгаданные тайны.

Он достался нам в наследство,
И теперь крутись как хочешь
В этом, сцуко, вечном детстве…
Спи, дружок. Спокойной ночи.

***
Каждому нужен остров,
Остров Нетинебудет,
Где все лучезарно-просто,
Как больше уже не будет,

Где ты героем, конечно,
Блестящий и безупречный,
И путь впереди беспечный,
И будто так будет вечно.

Каждому нужен остров,
Чтоб было куда вернуться,
Взглянуть на надежды остов,
Могилы ее коснуться —

Ничто не сбылось, как мнилось,
Из мечт ничего не вышло…
Тебе никогда не снилось,
Что небо настолько выше,

Что счастье настолько остро,
Что ты слабее настолько…
Каждому нужен остров —
Чтоб знать, с чем сравнить. И только.

***
Забавно, что ты не властен
Над всем, что взаправду важно —
Ни полностью, ни отчасти,
И это, конечно, страшно,

Но солнце течет сквозь листья,
Но пахнет травой и медом,
Но в летне-мультяшной выси
Росчерк от самолета,

Вот-вот и тебя уронят,
Ведь это же неизбежно…
А ты все лежишь в ладони,
А Бог тебя держит, держит.

***
Над обрывом вода зелена, зелена
И прозрачна почти до дна.
На обрыве растет одолень-трава,
Пахнет морем едва-едва.

И такая тишь, и такая гладь,
И такой безмятежный сон,
Будто все до начала любых времен —
Или в самом конце времен.

И куда ни глядь —
Все лазурь и синь,
Под тобою и над тобой,
И огромный, огромный, огромный мир,
Крошечный и смешной.

***
Как ее назвать, как сказать о ней,
Коль с нею ты незнаком?
Как волна нахлынет в один из дней
И возьмет тебя целиком.

Как она войдет в твою плоть и кровь,
Как стрелка упрется в ноль,
Как не будет ни неба, ни берегов —
Только морская соль.

Как не будет света, не будет дна,
Пока не наступит срок,
И тебя в предрассвет, в предначалье дня
Не выбросит на песок.

Встанешь, до клеточки просолен,
Плоть от плоти морской волны.
Вера. Смерть. Любовь — океан имен.
Но они уже неважны.

***
Но, на самом деле, вернуться нельзя никак,
Даже если ты кропотливо идешь след в след,
Пусть ты носишь ее походку, цвет глаз и стать,
Но того человека, кем ты была, просто больше нет.
Предзакатный луч упирается в скалы, как тот маяк,
Полосой на волны бросает дрожащий свет.

Будто рыба-кит нырнула, плеснув хвостом,
И, деревни стряхнув, ушла на сизую глубину —
Страны прошлого исчезают с лица земли,
Все Атлантиды отходят навек ко сну.
Что приходит потом… да, что приходит потом?
Видимо, время, чтоб конструировать корабли.

Кит опять всплывает со дна, подставляет бок —
Строй свои города, человек, торопись, спеши,
Успевай, покуда опять не наступит час,
Пой свои песенки, где ни живой души,
Смейся, люби, пока не настал твой срок.
Ты не знаешь его, так что все времена — сейчас.

02.09.2013-12.09.2013.

***
Друже, так вышло, что мир огромен — строптивый норов, недобрый нрав,
Грохот небесных каменоломен, левиафаны, Иов, Ахав,
Белое, ярое пламя молний, черные волны и треск бортов,
Сколько инструкций ты не запомни — а все окажешься неготов.

Друже, так вышло, что мы танцуем на кончике пальца, конце иглы,
Шквал надвигается, неминуем, каракатицей в туче чернильной мглы,
Падаешь, падаешь, холодея, в Марианскую бездну, на дно зрачка,
Страшно снаружи, внутри страшнее… храни, о Господи, моряка!

2013

***
Где-то там в темноте вздыхает ночное море,
На планете где-то всегда есть ночное море,
Там внутри кораллы растут, и плывут дельфины,
И, конечно, киты поют, а о чем — неизвестно,
То есть, это всем неизвестно, а мы-то знаем:

Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где ты? — Я тут, я рядом.
Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где ты? — Я тут, я рядом.

Где-то там по ночному морю плывет корабль,
Идет он из порта в порт по трем океанам,
За ним остается след, и мерцают брызги,
Огоньки вдоль бортов мигают, переливаясь,
А рулевой себе под нос напевает:

Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где ты? — Я тут, я рядом.
Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где ты? — Я тут, я рядом.

Где-то там МКС проплывает над ним по небу,
Там внутри сидят астронавты и астронавтки,
И смотрят когда на Землю, когда на звезды,
И одна из них достает из кармана флейту,
И подносит к губам, и сквозь пространство льется:

Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где ты? — Я тут, я рядом.
Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где ты? — Я тут, я рядом.

Над морем, в котором дельфины, киты, кораллы,
Над кораблем, где рулевой в фуражке,
Над МКС, где астронавтка с флейтой,
Где-то там, в вышине, в высоте, и вообще повсюду
Господь стоит и Сам Себе напевает:

Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где Ты? — Я тут, Я рядом.
Фидл-о-дидли, дидли, доу,
Где Ты? — Я тут, Я рядом.

2013

***
Ну что же, вот он, предел возможного, так хорошо знакомый,
Подойди поближе, вглядись, прикоснись рукой.
Это здесь океан обрывается вниз, в пустоту влекомый.
Это здесь кончается воздух, и холод, и свет, и зной.

Дальше мир не создан. Не в силах уйти отсюда,
Балансируя на краю, смотришь, смотришь и смотришь в бездну —
Пусть не то, чтобы прям взаправду ожидая явленья чуда,
Но отлично зная — все меньшее бесполезно.

2013

***
Броня, рюкзак, противогаз — «всегда готов», как будто скаут,
Вокруг, насколько хватит глаз — Фоллаут, гребаный Фоллаут,
Мрак, каторжане, рудники, мутанты, мусор и могилы —
Но как-то прямо между них предстанет некто шестикрылый.

Ты побежишь — без толку, мэн, он все равно тебя догонит,
И вырвет сердце, и взамен воткнет какой-нибудь полоний,
Под хохот тысячи созвездий в гремящей музыкою бездне
Промолвит: «Даром. Безвозмездно», взмахнет крылами и исчезнет.

А ты, без чувств простерт на месте, отныне сам себе реактор,
Ни жив ни мертв, такая экспа — как пресловутой жабе трактор,
Так вот, сдирая с кровью маску, в соплях, размазывая грязь,
Знай — это присказка, не сказка. А сказка только началась.

2012

***
Долгой жизни, легкой смерти!
В разноцветной круговерти
На ладони ветер чертит
Карту проторенных троп.

Больше смеха, меньше страха!
Нить сучит седая пряха,
Рассекает серп с размаху
Струны парашютных строп.

Воли к вере, силы, воли!
Тучи бродят в синем поле,
Кручи высятся — доколе
Не заглянешь через край.

Веры, верности, свободы!
Меж заката и восхода,
Между омутом и бродом
Вряд ли свидимся — прощай.

2012

***
все одно к одному — и недобрый час, и неровный шаг, и хотя не то, чтоб неторный путь,
но тропа завернулась морским узлом, угораздило же свернуть,
и на грани слуха звенит, дрожа, напряженный стеклянный звук —
так карманным баньши поет бокал, если палец проводит круг.
комариный зуд да словесный сор,
мгновенья, крошащиеся, как мел,
время, сочащееся из пор
каждой ветви в земном лесу,
и все ближе, ближе встает предел,
за которым бессмыслен спор,
за которым глохнет любой напев,
оставляя нагую суть —
человек человеку и рысь, и лев,
и волчица — не обессудь.

2012

***
ave Maria, стекло и кафель, алюминий, железо, свинец и сталь,
gratia plena, таблички, касса, серый истертый слепой металл,
Dominus tecum, какой же ужас, леденящий, бессмысленный, нутряной
смывает сознание, не натужась, темя захлестывает волной,
benedicta tu, и клокочет пеной, разбивается с грохотом о гранит,
in mulieribus, своды, стены, материковую толщу плит,
et benedictus, разлом вздымает и корни гор до песка дробит,
о, какая же бездна в него зияет, о, какая же бездна в него глядит!
fructus ventris tui, какое горе, какая безвыходная печаль,
Iesus, тут вечно кружит ворон, рыдает вьюга, трубит Хеймдаль,
Sancta Maria, спаси же тех, кто вморожен в прогорклый лед,
Mater Dei, ведь если не ты, не ты, то кто же тогда спасет
и того, кому под его стопой всякий остров становится Крит,
и меня, чья кровь — расплав ледяной, растворенный формальдегид,
ora pro nobis, даруй же то, что ввек самим не найти,
peccatoribus, о, покажи порог к жизни, истине и пути,
nunc et in hora mortis nostrae, выведи, выведи к солнцу дней,
amen, истины, истины, нужной остро —
и способности выжить в ее огне.

2012

***
«за четвертым перелеском
камень есть у перекрестка,
обойди его три раза
темной ночью полнолунной,
и откроется колодец,
в нем стоит вода немая,
отражая злые звезды.
если выпьешь из колодца,
то проснешься человеком.
человек живет недолго,
плохо, мало и бесславно,
есть душа у человека,
таково проклятье смертных.
у души такие свойства —
все горит и не сгорает,
то ли знает слишком много,
то ли знает слишком мало,
от неправды кровоточит
и от истины страдает.
коли с кем враждуешь крепко,
поднеси ему водицы,
и врага тебе не будет.
человек живет недолго,
плохо, мало и бесславно,
а судья ему Распятый,
и того, поверь, довольно,
в темной океанской бездне
участи страшней не сыщешь»

Так фоморы говорили,
и нельзя сказать, чтоб врали.

2012

***
миядзаковские вагоны, рельсы, скрытые под водой —
это все еще происходит,
но теперь уже — не со мной.

полустанки, перроны, лица, плеск и брызги из-под колес —
все, что с нею еще случится,
а со мною уже сбылось.

восемнадцать, шестнадцать, двадцать — незабытая колея,
где-то в вечности все хранится,
только это не я. не я.

2012

***
Посреди пустыни — затерянный старый форт,
В нем — единственный часовой,
Смотрит и смотрит в дрожащий зной,
Ждет нашествия диких орд.

Каждый камень форта давно истерт
Временем, как водой.
Капитан — одинокий, как лунь седой,
Думает про исход.

Если варвары хлынут, как сизый шквал,
Пыль вздымая из-под копыт,
Он успеет в штаб передать сигнал,
И будет затем убит.

Если и дальше — лишь тишь да гладь,
Лишь тени от фонаря,
Бедуинов не видеть и не слыхать —
Значит, вся служба зря.

Заслышав, как ветер песком шуршит,
Вперяет в барханы взгляд,
И не знает, что больше его страшит,
Чему будет больше рад.

2012

***
солнце моей печали,
сердце моей тревоги,
по неспокойным водам
месяц спешит в пироге,
апрель непочатый бьется
в ранце его заплечном,
выужен возле брода,
на переправе млечной.

с хохотом злое море
скалится, щерит десны,
зимы за щеку спрятав,
гложет былые весны,
сотнями сотен пальцев
силится челн разрушить,
сотни столетий кряду
ловит заблудших души.

месяц острогой метит
в пенистое подбрюшье,
море, отпор почуяв,
взревывает белужьи,
брызгов взметая плети,
горбит хребет косматый,
волною ладью резную
выносит на брег покатый.
месяц, сорвав печати,
из кувшина неслышно
апрель выпускает в омут
над городскою крышей.
сердце моей печали,
солнце моей тревоги,
смутою не затронут,
будет твой сон глубоким.

2012

***
по стылым рощам охота рыщет,
осины ропщут, загонщик свищет —
по перелескам, по перекресткам,
сквозь молний отблеск да ливень хлесткий.

а кто увидит их — не воротится,
со сворки рвется седая хортица.

то панский выезд,
вой сердце выест,
коль смерти хочешь —
накликай к ночи.

у ясной панны тугие косы,
тугие косы, да в косах проседь,
кушак червленый, клинок черненый,
змея трехглавая на знаменах.

а небо плачет, а кречет кличет,
с плеча взлетает, когтит добычу.

уста медовы,
скакун соловый,
клинок кровавый,
дурная слава.

не ходи в ненастье тропой неторной,
а пойдешь — не хватай повода проворно,
а удержишь — проси серебра и злата,
почета, заговор от булата,
папорот-траву, потаенный цвет —
в том удалому отказа нет,
одного не проси на печаль-беду —
с коня сойти. ибо я сойду.

2012

***
Мистер Карстен не любит женщин, детей, лошадей, собак —
У него вообще органика не в чести.
Мистер Карстен, эсквайр, — денди, состоятельный холостяк,
Курит трубку в клубе с полвосьмого до десяти,

Носит в кольце стрихнин, в кармане — проверенный револьвер,
Отлично пляшет социальные антраша,
Обновляет ежевечерне перечень должных мер,
Скрипит по бумаге грифель карандаша:

«При лихорадке — хина… при простуде — микстура за три гроша…
При желаньи, чтоб кто-то рядом двигался и дышал…
Говорят, такое бывает. Значит, опасность не следует исключать…»

Гибель мистера Карстена носит оборки, лепечет: «Мама, пойдем на слона смотреть!»
Он столкнется с ней, не успев заполнить реестр на треть.
Как всегда — все невозможно предугадать.

2012

***
Ничего не осталось от того, что казалось прочным,
От того, что казалось мощным, от того, что казалось вечным.
Каждое сердце человеческое порочно,
Научиться бы помнить, что это по-своему человечно.

Вспоминая всех, потерянных между прочим,
Глядишь, как челн ведет Мореход по дороге млечной,
Как ни старайся, что из себя ни корчи,
Ты не гребец, не кормчий. Хоть смотришься безупречно.

Черное поле засеяно звездной гречкой,
Море скалит скалы, пенный язык полощет —
Мол, что, молодчик? плыть тебе недалечко!

Это неправда. Так было бы много проще.
Вздыхаешь, берешь кремень, зажигаешь свечку,
Зная — когда задует, пойдешь наощупь.

2012

/сны про волну/

катится полночь с небесных круч,
мне снится и снится сон:
я вижу остров в разрыве туч;
я знаю — он обречен.

зачем мне снится, что я — не я;
мозаика улиц, крыш,
штурвал железного корабля,
шепот «давай, малыш!»,

вспухает облако, подо мной
город скрывает тьма,
я просыпаюсь, гляжу в окно,
нет, я не сошел с ума:

арменелос гордый, венец морей,
менельтармы высокий пик…
зачем мне снится чужой язык,
что значит «энола гэй»?

2010

/Аталантэ/

слушай же, слушай, слышишь? идет прилив,
в висках отдается эхом морской прибой,
ветер полощет зеленые косы ив,
мрамор гудит под узкой моей стопой.

бирюзова, лазурна и пенна, встает волна —
выше верфей, и фортов, и белых дворцовых стен,
солона, как кровь, но безбольна и холодна,
и вместить ее наших не хватит вен.

вот она замирает последний миг на своей меже,
сквозь прозрачный купол дрожит и дробится свет,
это еще не значит, что смерти нет,
но зато — что нам не сгубить никого уже.

все корабли лежат на песчаном дне,
все полководцы спят до конца времен,
королева поет, и волны текут над ней —
спи, мой хороший, я охраню твой сон.

2011

/Келегорм/

Взгляд у него, как и прежде, горд,
Хоть он сделался мрачен и нелюдим,
Дрессирует птиц — раз с недавних пор
Верный пес уже не идет за ним.
А, как только ночь заползает в дом,
Он бросает охапку ветвей в камин,
Не пьянея, пьет, говорит с огнем,
Так, как мог говорить только лишь с одним.
Тени хищно кружат под потолком,
Он стоит на коленях у очага:
«Я счет своим потерял врагам,
Да, отец, ненавидеть таких легко —
Болвана, что трон занимает зря
(Ничего, нам недолго его терпеть),
Дурачье, что верит всему и вся,
И безумца, который пошел на смерть.
(Мне бы не было жалко его убить,
Если б вдруг он с Камнем пришел назад,
Да и город наш — и зачем делить
Его с тем, кому здесь никто не рад?)
Но она… запястья ее тонки,
В белом горле дрожит золотая трель,
Глубже Эккайи ее зрачки
И разят острее граненых стрел.
И когда я вижу, как с алых уст
Льется музыка — я не горю в огне,
Я могу не помнить про свет Камней,
Я могу поверить, что мир не пуст.
А! я бы сделал ее моей,
а! как я бы ее берег!..»
Пламя в камине взмывает злей,
Он, осекшись, смотрит на свой ожог.
И, покуда угли не прогорят,
Он твердит, твердит до потери чувств,
Повторяет тысячу раз подряд:
» Я все помню, отец… я клянусь, клянусь
Ненавидеть любого, кто посягнет…»
И, оставшись полностью в темноте,
Выдыхает сквозь зубы: «О да, отец,
И ее. И более всех — ее».

2009

/Нарготронд/

Город, себя переживший на тридцать лет,
Сжался мертвым птенцом за скорлупой границ.
Книга сказаний, забытый в страницах лист —
Высох, истлел, оставив один скелет.

Ломкое кружево дней, вязь привычных фраз,
Окна в пустое небо над головой.
Сквозь свинец переплетов — усталость прозрачных глаз:
«Я уже не помню, который из нас живой».

И, когда человек постучится в его врата,
И король созовет совет, собирая рать —
Все пойдут за ним, не разобрав, куда,
Будто бы можно что-то переиграть.

Мертвый птенец поднимается на крыло —
Последний глоток — стылый воздух — и прочь из стен.
От владений сих не останется ничего —
Небольшая цена за решение встать с колен.

2009

***
Слышишь — это вода пролагает русла,
сквозь ущелья, взрезанные грозой, сквозь пласты гранита,
все, что пенилось и бурлило бурнее сусла
перешло в вино, после — в уксус, после — было тобой пролито

и течет, как расплав оловянный, мерцая тускло,
не принявши формы, насквозь проходя сквозь любое сито,
только ноет порой, как ноет усталый мускул,
только ранит глаз, как блик в зеркалах разбитых.

это мельницы судеб движутся неустанно,
это лист увядший кружится, опадая,
призраком смерти, явившейся слишком рано,

это волны рокочут, корни серых ракит омывая,
это ты, оставляя змеиный след, течешь к океану,
но не знаешь, когда впадешь — и никто не знает.

2012

***
Нет ничего, что можно сделать, чтоб стать совсем неуязвимым,
Дни стелятся, переплетаясь, как кольца тающего дыма,
Нет ничего, что можно сделать, тебя убьет любая малость,
Не предсказать, не угадать, как много времени осталось

До рубежа, до перехода, до следующей рваной раны,
Волны, что вновь тебя накроет, догонит, поздно или рано.
Среди рассыпанных созвездий во мгле метель седая кружит,
А ты стоишь во тьме морозной и смотришь ввысь, скрывая ужас.

Какая пропасть пасть ощерит, какие распахнутся двери,
Когда разряд тебя настигнет, и кровь рванется из артерий
И потечет на белый снег, его топя и застывая —
Никто не сможет предсказать, не выверит, не угадает.

Но смертным нет иной дороги, ведущей правильней и выше —
Ты, неумелый и убогий, стоишь во мгле, на пальцы дышишь,
Непробужденное зерно под снегом спит, укрывшись в землю,
Еще не ставшая звездою душа в груди, свернушись, дремлет.

2011

***
в моей любимой сказке — ни слова о любви,
она проста по форме, как будто шар земной —
от гавани до гавани гуляют корабли,
играет пианино за шторкой голубой.

лимоны с апельсинами да кофе с круассанами,
пятьсот оттенков синего плывут над головой,
и снова год закончится, и все начнется заново,
и каждый лист на клумбе зеленый, да иной.

у парапета дремлют базальтовые львы,
янтарь катает в пальцах полуночный прибой
в моей любимой сказке — ни слова о любви,
а все живет и дышит лишь ей и ей одной.

2011

***
икс
залпом допивает бокал,
вытряхивает льдинки в ладонь,
вытягивает вперед руку:
«Вот чему
подобны мои чувства к тебе —
чем холоднее лед,
тем больше горят пальцы,
чем сильнее я их сжимаю,
тем меньше в них остается».
игрек вместо ответа
наклоняется
и вбирает губами
солоноватую каплю воды
с линии жизни.

2011

***
окоем, разомкнувшись, края простер,
волна за волною льнет.
пляшет, плещет, поет неумолчный хор
в индиговой толще вод.
то взмывая ввысь, то касаясь дна,
сквозь прохладных пучин простор
кружит в изумрудных тенях она —
и сотни ее сестер;
и солнечный луч или луч луны,
глубину невзначай прошив,
гаснет, выхватив руки, изгиб спины,
дельфиньих хвостов извив;
и напев трепещет на их губах —
нежен, протяжен, строг —
такой, как ведывал только бах
или, может быть, только бог.

когда тонущий — будь хоть каким борцом —
погружается в синь и студь,
она приникает к лицу лицом
и воздух вдыхает в грудь.
клубятся пряди над головой,
быстрый, как будто ртуть,
пузырьков взлетает веселый рой
сквозь голубую муть.
и того довольно в глуби морской,
чтоб не лишиться чувств,
а она, отнимая уста от уст,
велит, выдыхая — пой.
и упавший с разбитого корабля,
кем ни был бы в жизни он,
пытается вывести ноту ля —
а выходит всего лишь стон.
но того довольно, чтоб голосов
его подхватил поток —
мощней, чем гром, горячей, чем кровь —
и за собой повлек.

и боле дыры в подреберье нет,
и боли более нет.
и можно — ввысь, где дробится свет
у поверхности, в край людей,
и можно — вниз, в синеву и глубь,
ил вздымая — за клубом клуб —
в страны, таинственней и темней
каких не видал колумб,
и можно парить между тем и тем,
в толще прозрачных вод,
всем собой следя переливы тем,
что великий поток несет.
он хрустальней росы, он страшней грозы,
властительней, чем гольфстрим,
и все управляется им одним,
все — только им одним.

2011

***
Ты остаешься неизменен, пока года проходят мимо,
Кого коснулся край небес — иным огнем неопалимы.
Мучительна, и беспощадна, и ведома одним атлантам
Вся тяжесть долгого пути графитной пыли к адаманту.

И хлеб людей тебе не хлеб, и воздух их тебе не воздух –
Но горевать о том, что есть, уже бессмысленно и поздно,
Теперь ты дома только здесь, где месяц выю гнет кобылью,
Где пламя пляшет в вышине, припорошенной звездной пылью.

Слова летят с замерзших губ – почти легко, почти бесстрастно:
«Я не просил такой судьбы, однако мне она досталась» —
И звонко падают на снег, не проломляя корки наста –

«Но по сравненью с этим даром и жизнь, и смерть – такая малость» —
И, отражая для людей не предназначенное счастье,
В зрачках, на небо устремленных, плывет Aurora Borealis.

2010

***
Трать золото своих мгновений на приторную карамель,
Играй в куличики, в войнушку, в царя таинственных земель,

Играй в героев благородных, в любовь и дружбу — до поры
Играй, играй во что угодно — но помни правила игры.

Придет черед — и маски смоет поток небесного огня,
Испепелив все наносное — подделки. Ложь. Тебя. Меня.

Где скрежет дребезжал фальшиво — вновь воцарится тишина.
Коль есть на свете справедливость — то это именно она.

2010

***
На излете лета линии на ладони
истираются, словно
реки меняют русла,
все, что было острей стилета — уйдет, попустит,
ляжет листом опавшим на подоконник,
стихнет уплывшим вдаль колокольным звоном
в пастбищах звездносветных Тельца и Овна.

Спи, покуда приливом дом не прибьет к рассвету,
лед несложенных слов
плавится в пальцах солнца,
сердце гонит огонь по жилам,
пока мы живы,
и светила пляшут, и Амадей смеется.

2010

***
…вопрос все тот же — какого черта?! У тебя сорок шрамов, разрыв аорты, ты месяца два провалялась мертвой, пока не вывели антидот. Ты возвращаешься без хабара, просыпаешься злой, бесконечно старой, и в округе нету такого бара, где не знают, что Элли не любит лед.
От этих мыслей она звереет. «Ну, как там?» — «Компашка повеселее-мутанты, киборги, злые феи — где как нарвешься, как повезет». Она, улыбаясь — все шире, шире — сотню из ста выбивает в тире, но в груди вместо сердца, блин, Си-4, значит, скоро опять рецидив, и вот —
снится небо, медное до озноба, она шипит: «Идиот?! Еще бы!» — и тщательно подбирает обувь, рюкзак, оружие, гаек горсть.
Сквозь запах металла, дождя, озона сталкер Элли снова уходит в Зону — кирпичной дорогой до пункта «Oz».

2009

***
можно учить язык, на котором ни бе ни ме можно в сутки смотреть по семь часов анимэ превратить все стекла в цветастые витражи
бесполезно от этой дряни не убежишь

боже
я ненавижу этот сезон
но он
под кожей
в мозгу
в груди
я не могу
но это весна внутри
замкнутый круг
спичка из рук
гори

можно писать стихи можно сходить с ума можно твердить как молитву еще зима можно черт побери признаться в спектре своих эмоций
но это проклятое море не знает лоций

боже
я ненавижу этот сезон
но он
под кожей
в мозгу
в груди
я не могу
но это весна внутри
замкнутый круг
спичка из рук
гори

под шестым ребром крутит огненную спираль так уж вышло черт побери мне ничего не жаль раз кпд у лампочки подскочил на треть
боже это весна помоги не перегореть

2008

***
Вполне мила, но слишком нелепа обликом,
Она, болтая ногами, сидит на облаке,
У нее там солнечно, ветрено, минус двадцать,
И так редко возможно с кем-нибудь повстречаться.

А если вдруг — из нее, ну как из ведра,
Покуда ее не уволокут ветра:
Посмотри-послушай-пожалуйста-погоди!
(Обратный отсчет таймер ведет в груди).

А лимит исчисляется даже и не в минутах,
Она спешит, пытаясь вписаться в график,
Торопливо на карте показывает маршруты —
Но такой объем не пропускает трафик.

Ее проносит мимо на вираже,
Она еще долго не понимает, что все уже…
И ведет, ведет репортаж со своей перелетной крыши,
Не желая знать — ее некому больше слышать.

Ей судьба — побрякушек воз и еще немного,
Сказки-стихи-астральные приключения…
А ей отчего-то быть хочется не дорогой,
А — ну хоть изредка! — станцией назначения.

2008

***
Полярная ночь затопила мир, здесь холодно и темно.
Прогноз погоды зачитан до дыр — синоптикам все равно.
Дверь в лето не предусмотрена конструкцией местных стен.
На атмосферном фронте — по-прежнему без перемен.
От тебя осталось совсем немного — и тому суждено застыть.
Но среди уснувших в своих берлогах кое-кто продолжает быть.
Они звончее дамасской стали, они прозрачней стекла,
Они такие, какими стали, ища для себя тепла.
Кто-то недавно в подобном квесте, кто-то уже давно,
Но в этом богом забытом месте каждый из них — окно.
Сумеешь — приблизься, подставь ладони, лови потоки лучей,
Солнечный ливень тебя накроет — общий, чужой, ничей.
В швейцарском сейфе миллионера не отыскать монет,
Чтоб расплатиться в достойной мере за то, чем ты был согрет.
Не подарок, не выигрыш, не награда — чья-то живая суть.
Шепни белеющими губами: «Пожалуйста, просто будь»,
Чувствуй, как плавится в венах лед, как мир обретает цвет…
…Может быть, кто-нибудь сквозь тебя тоже увидит свет.

2007

***
Если б я была днем – то исключительно понедельником,
Последней четвертью часа до начала шальной недели,
Когда разум спит, и вечным его подельникам –
Часам и будильнику – снится: у них батарейки сели.

Если бы я была цветом, то, разумеется, октарином,
Который видят лишь кошки (и этого хватит),
Если бы вещью… тогда – запыленной витриной
Букиниста, или еще – елочным шаром в вате.

Не отражающим взгляда зеркалом – если мебелью,
Если бы украшением – бусиной из стекла,
Если рассказом – то завиральной небылью,
Если бы, если бы…
Если бы я была.

2006

ВРЕМЯ НОВЫХ РЕЧЕЙ

«Весной у них иные голоса, чем другие времена года, и вот почему они называют ее порою новых речей»
Р. Киплинг

ДРАКОНЬЯ КРОВЬ

Она не делает ничего, чтобы бросаться в глаза,
Но застревает занозой в душе, как джокер, что бьет туза.
Ее медового голоска в тайне боится шеф,
Она говорит, что сумеет все, и не думай, что это блеф.
И если она вдруг решит, что ей нужен ты, у нее не будет проблем –
Ты сам придешь к ней, шагнешь на порог, хоть и не зная, зачем.

Это драконья, синяя, словно чернила, кровь,
Дети дракона поют под нос и поднимают бровь.
Они танцуют с судьбой брейк-данс – такая смешная игра!
Они изгибают пространство и время, как вяжут галстук с утра,
Но наше время – это эпоха в стиле “advanced high-tech”,
И ты не узнаешь, что надо искать от драконьих чар оберег.

Он может приехать с букетом ромашек зимой в четыре утра,
И протрепаться восемь часов, называя тебя «сестра»,
Чтобы ты не могла пойти на работу, у тебя сломается дверь…
А он потом растворится в ночи, и уже навсегда, поверь.
И если он скажет, что будет скучать – это просто культурная ложь,
И не пытайся его найти – все равно никогда не найдешь.

Это драконья, синяя, словно чернила, кровь,
Дети дракона поют под нос и поднимают бровь.
Они танцуют с судьбой брейк-данс – такая смешная игра!
Они изгибают пространство и время, как вяжут галстук с утра,
Но наше время – это эпоха в стиле “advanced high-tech”,
И ты не узнаешь, что надо искать от драконьих чар оберег.

Их не волнует финансовый кризис или избыточный вес,
Они могут ходить на работу, слать письма и СМС,
Но предпочтут написать на стенах клочками забытых афиш,
Ночью – морзянкой дождя по барабанам крыш,
Обрывком песни в такси и мявом кошачьих драк…
И ты все, конечно, поймешь, хотя не узнаешь, как.

Это драконья, синяя, словно чернила, кровь,
Дети дракона поют под нос и поднимают бровь.
Они танцуют с судьбой брейк-данс – такая смешная игра!
Они изгибают пространство и время, как вяжут галстук с утра,
Но наше время – это эпоха в стиле “advanced high-tech”,
И ты не узнаешь, что надо искать от драконьих чар оберег.

2006

СТЕКЛЯННЫЙ ГОРОД

И поля, и горы –
Снег бесшумно все украл.
Сразу стало пусто.

Дзесо

Город застыл в холодном тумане по пояс
(Бог времени Хронос зачем-то нажал на стоп-кран),
Из выцветших кубиков «Лего» собран мой полис,
И о том, что он – не край света, не бездна, не полюс,
Знает, наверное, разве что Ганс Христиан.

ЛИРИЧЕСКО-АНАЛИТИЧЕСКИЕ

1.
«-Сдается мне, твоя дружба означает открытку ко дню рождения и рукопожатие в конце финансового года.
— Ну что ты! мы были такими хорошими друзьями! Рукопожатие два раза в год, никак не меньше».
(С) Р. Бах.

Запоздалое поздравленье – все же лучше, чем ничего.
Нестыковка времен давно уж вошла в привычку.
Впрочем, это лучше, чем тратить потоки слов,
Пытаясь вскрыть чужую душу отмычкой.

Аскетизм лаконизма – совсем не в духе моем,
Хотя подобные жалобы – конечно же, ерунда.
Тридцать четыре знака – вполне приличный объем:
Желаю счастья. Сегодня и навсегда.

2.
«Когда-нибудь» — политкорректная форма для «никогда».
Впрочем, ты, разумеется, в курсе, don’t you, my friend?
Вырывается паром усмешка, парит у рта –
Замедленный кадр из пафосных кинолент.

Дни все короче – впрочем, до декабря.
После же, как известно, проявится новый тренд:
Время начнет скользить, с изворотливостью угря
Вырываясь из рук, – весна. Проверенный бренд.

Инновации, креатив, новый цикл начат,
Двинулся лед, возникают новые перспективы…
На языке аналитики это значит:
«Желаю любви и удачи. Прощай. Счастливо».

2006

ВАССАЛЬНАЯ

Уже облетели листья, и впереди – Самайн,
Время белых волков, летящих по теплому следу.
Я не знаток заклятий и древних тайн,
Что я могу? Верить в твою победу.

Над трассой горят огни – НЛО ли, призраки фонарей…
Впрочем, неважно – неверен свет и прицел неточен.
На этой войне ценен только один трофей –
Солнце, что всходит из недр глубокой ночи.

Выбрал, так выбрал – сражаться плечом к плечу,
Надеяться, ждать, ошибаться, судить пристрастно,
Чтобы на миг — а большего не хочу –
К этой легенде себя ощутить причастным.

2006

ИДЕАЛЬНЫЙ РОМАН

«Влюбляться они не умеют. Любить — тоже… Но пока горит внутри — холодно не будет никому» (С) Княжна

1.
Ты — не источник нежных чувств, ты — ветер, пламя и металл.
Я — не волшебник; я учусь; мне очень нужен матерьял.
Тебе, тебя, тобою, ты — урок склоненья очень прост.
Из позабытых слов — мосты, из смеха — россыпь белых звезд.
Небрежный жест, случайный взгляд — поверь, ничто не пропадет.
Ты травами взойдешь в мой сад, падешь листвою в свой черед.
Ты не заметишь даже, как — мое незримо колдовство —
Я сотворю себе очаг, мой друг, из сердца твоего.
А ты, своей дороге рад, иди за солнечным лучом.
Не вздумай посмотреть назад — я абсолютно ни при чем.
Я не умею ни любить, ни ждать, платочек теребя…
..Не прекращай собою быть — мой дом построен из тебя.

2. Re:
Взлетает — не остановить! — моя душа — воздушный змей.
Ты держишь шелковую нить — не отпускай ее, не смей!
Пока она в твоих руках, меня хватает на полет…
Но ты не веришь в боль и страх того, что сердце упадет,
Не знаешь, как это — глотать взахлеб хмельную синеву,
И, не желая это знать, ты гладишь пальцами траву.
Расправив крылья на ветру, я наблюдаю, замерев,
Как по цветочному ковру ступают вол, орел и лев,
Как дом молчит, укрыт плющом, как опадают лепестки,
Как вьется шелковая нить вокруг серебряной руки…

3. Coda.
И мы с тобою сплетены, как в песне голос и слова,
Мы врозь — и соединены с тобой, как лук и тетива,
Как море с небом, там, вдали, где их смыкает окоем.
…А то, что он недостижим — не знаем только мы вдвоем.

2006

Не оправдывается логически — исчерти уравнениями весь лист,
Подкрадывается незаметно — шагом белого маленького зверька.
Не проваливается в тьму, в пресловутые mirk and mist,
Бьется птицей в виске: «Все возможно, пока… пока…»

Прорывается вне, насквозь — ритмом неровных фраз,
Накрывает, сбивает с ног — как сумеешь, плыви -тони.
Незатейливое чудотворство, примитивненький мастер-класс…
Опьянению кислородом избыток небес сродни.

Значит — встать на гребне волны, по-над бездной, на краткий срок,
Знать, захлебываясь мгновеньем: «Все возможно пока… пока…»
Ненадежнейший пьедестал разбивается о песок.
Получилось?
Успел?
Опоздал?
Неизвестно наверняка.

2007

***
Сколько ты знаешь таких прозрачных, призрачных, невесомых,
У которых сиянье прописано в хромосомах,
У которых внутри птичий компас — «южнее, южней, южней!».
С ними непросто; без них, однако, еще сложней.

Сначала живешь и дышишь благодаря;
Ловишь блики, боишься мгновенье потратить зря;
Твердишь пиратский девиз: «Бери и не отдавай»,
Но однажды запас переливается через край.

Потом все то же — но исключительно вопреки.
В твоей улыбке поблескивают клыки,
Каждый луч отражаешь, словно удар рапиры;
Сложно сказать, от такого светлей ли в мире.

И все меньше уходит внутрь, за броню захлопнутых створок.
Но это не выход; так — кофе-брейк на долгих переговорах.

*
Привычно подставив ладони рассвету однажды утром,
Вздрогнешь — радуга, раздробившись, брызнет искристой пудрой.
Опустишь взгляд — а ладонь переливается перламутром.

*
Когда единицы достигнет твое альбедо —
Тогда ты сможешь отпраздновать день победы.

2008

***
Прозрачна ликом, в витринных бликах
Она идет мимо белых ставен,
Дорог, ложащихся вперекрест.
Фиксируя грань миражей и яви,
Она в своем непреложном праве —
Ей брат-ноябрь ключи оставил,
Передавая привычный пост.
Ноябрь — циник и цербер, цензор,
Он знает ценность и знает цену,
«Измерен, взвешен и найден легким» —
Любимый его приговор суров.
И текст ложится под острый скальпель,
И, сколько в улыбке зубов не скаль ты —
Но рвется прочь из груди и легких
Холодное эхо ночных ветров.
Она не цензор, она редактор,
Она выверяет шаги до такта,
До градуса — строки, одни остыли,
Другим еще не дано остыть.
«Какой, однако, небрежный почерк!» —
Зима с улыбкою ставит точку,
Зима корректирует запятые
В конструкциях «помнить нельзя забыть».
Оставив то, что достойно песни —
Изломы белых туманных лестниц,
Пляжи мифических островов,
Полета немой язык —
Весь мир остальной заливает белым
И в руки тех, кто сплетен напевом,
Роняет грозди стеклянных слов —
Законченный чистовик.

2008

***
Где твое Ка шатается по ночам,
Открывает двери отмычкою, без ключа?
Входит вкрадчиво – не спугнет сверчка, не моргнет свеча –
В изголовье встает, смотрит молча – такие всегда молчат –
И в глазницах плавит серебряную печаль.
Ночь сквозь ставни течет, как черный горячий чай,
Пахнет листом смородины или мятой…
… Утром эта душа вернется последней, пятой,
Босиком по крошеву желтого кирпича.

2010

ДИОР И НИМЛОТ

но сказка сложена не про нас,
чуда не будет на этот раз,
у нас есть только одно — «сейчас»,

слишком мало для счастья, но для тоски — сполна.
когда я умру, как ты без меня — одна?

из «сейчас» прорастает, как из зерна, «потом»,
у старших твой смех, та же родинка надо лбом
волосы младшей так же белы, как лен…

этого хватит мне до конца времен.

2009

***
танец вслепую на горной дороге —
сосны корнями впиваются в камень,
щебень скользит под босыми ногами,
маршрутом немногих —
забытая трасса,
мелодия вальса,
морзянкою пульса —
достать, дотянуться —
кто же ты, кто же ты, кто же ты, кто ты?

сквозь бесконечность несется планета,
скалы и пропасти, танец наощупь,
ветер сосновые иглы полощет,
в груди кастаньета,
касанье ладоней —
ведущий, ведомый —
кто же ты, кто же ты, кто же ты, кто ты?

небо в кристаллах просыпанной соли,
пустая попытка не выпасть из ритма,
тщетность проклятия, тщетность молитвы,
скрипичное соло,
спиральность сюжета,
вопрос без ответа —
кто же ты, кто же ты, кто же ты, кто ты…

2009

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s