Стихи: аспира (2003-2012)

ИНТЕРНЕТНОЕ

1.

Стану когда счастливой – брошу писать в ЖЖ,
Слушать, молчать, беседовать, между клинков кружа
Где-то на промежуточном чьем-нибудь этаже,
Яблочный сок сцеловывать прямо вот так, с ножа,
Видеть, как солнце пляшет, в лезвии отразясь.
Пляшет весна — запнется ведь там, где сейчас стою.
Но серебром пылает вдоль магистрали грязь,
Дома цветет ромашка — вечная ICQ.
Можно взмывать и гаснуть, можно гореть легко:
Так, чтоб чужие губы горечью не обжечь.
Чтобы прикосновение – теплое молоко,
Голос — в молчанья ножнах черный прохладный меч.
Можно порхать по клавишам, радостно, на свету,
В белом дневном безмолвии тех Интернет-сонат,
Что сочиняют изредка, падая в высоту.
Горечь — уже не яблока… кровь, апельсин, гранат?
Можно, все можно, можно все… Если опять ожгло —
Встать, закружась по комнате — в танце, в тоске, Бог весть.
В нижнем углу экрана бабочкой о стекло
Бьется короткая фраза, просит ее прочесть.

2.

Черное зеркало – твой ЖЖ.
Не могу в него насмотреться.

А меня дух онлайна выкинул в безвоздушное из Сети:
Человечки гаснут зеленые, семицветики ICQ.
Ну и пусть – беседа престранная, а самой никак не уйти,
Лучше завтра под кат провалимся как в осеннюю полынью.
У окна застываю, в спину мне дышит комнатный кавардак –
Дышит, самоорганизуется… А в окне моем красота.
По дороге бежит компания одичавших слегка собак:
Шкуры точно песок под инеем, устремленности – до черта.
Силуэт каждый псины высветлен: трасса мокрая дочерна.
Сумрак ливневый, мягкий, облачный. Теплый свет. Городская гарь.
Цветовая соната старого – где же видела? – полотна:
Млечны легкий олень и гончие, черный лес на просвет – янтарь.
…Скоро тыква на подоконнике улыбнется мне краем рта,
И дохнет огоньком из пристальных, треугольных ее глазниц,
И почую, как ясной полночью ветром полнится высота,
И увижу во сне обидчивых лисенят… кто сказал – лисиц?
Будет холод, кострища свежего странно правильное кольцо.
Будет грустный Самайн. И скажут мне Осень, черная Ночь и Сеть:
Паутинку задеть легонечко, запрокидывая лицо –
Точно в проволку колючую вдруг на полном бегу влететь.

Черное зеркало – твой ЖЖ.
Не могу в него насмотреться.

3.

Леди Препод вскидывает глаза,
Выдыхает легко: «Самайн».
Над дорогой алая стрекоза,
За холмами зимняя спит гроза.
Утро. Утро и мир онлайн.
Ядовито-розов и зелен куст
В привиденческом сон-снегу,
И травы стеклянной отчетлив хруст,
Майски звонок лед и блаженно пуст
День, расколотый на бегу;
Миг – остудит бархатцев лепестки
Снег пронзительной синевы,
И шаги ее станут совсем легки,
Так легки – и с легкой ее руки
Не сносить ему головы.
Леди Препод честно зубрит латынь
И на вахту ключи сдает,
Универ – то сердце ее пустынь,
У самой же в сердце — ночная стынь,
Смех, Самайн, океанский йод,
Запах снега, тыквенные лучи…
Но поют, поют петухи,
И она, легка – огонек свечи –
Пролетает, вахтеру швырнув ключи.
И ресницы ее сухи.

4.

Двадцать два мне, давний френд. Значит, в самый раз –
Эгоцентриком побыть, построчить стихи,
На ходу перевести сто один заказ,
Натрепаться всласть, наслушаться чепухи.

Почитать про Ведьмака, посидеть в ЖЖ,
Обрести свою блаженную пустоту,
Навернутьcя на предсказанном вираже,
Пригоревшим молоком затопить плиту…

Двадцать два мне, крайний срок, для чего – Бог весть.
Успеваю? Очень спорный и смешной вопрос.
Время есть? Ну да, конечно же. Время – есть.
Существует. Измеряется длиной волос.

Время – будет. Чтобы стать ну я не знаю кем,
Очертить себя, испробовать простоты…
А пока я выбираю для себя тотем,
Я затаскиваю глубже свой рояль в кусты.

Я уже не полюблю ни Dragonlance, ни блюз,
И к тому же вряд ли правильно запою.
Грустно. Правда, есть огромный, ПРЕогромный плюс:
Мы уже не будем духами айсикью.

Ты, ходячий Двор Чудес – или Камелот? –
Сид, улыбка-без-кота, ты давай смотри,
Наблюдай нас: совпадение всех частот.
Завтра мне, чудесный френд, стукнет двадцать три.

***

Видишь, дружок, как стихи переходят в прозу,
Медленно, своевременно и текуче?
Звездную в форточке вижу опять занозу,
Светлые – кадр непроявлен – ночные тучи.
Видишь, ломается ритм, в безрифмье канет
Скоро, дойдет до абзацев, дефисов, точек.
Пряжей цветной размотается, нитью станет
Свернутых натуго царств и земель клубочек.
Думаю: собственный мир до конца изучен,
Что означает попросту – зарифмован.
Соком травы на джинсы перерисован,
Весь, до последних всхолмий, долин, излучин,
Татуировкой – на карту чужих ладоней.
Но остается простор – я смеюсь, немею.
Целая бездна азарта – еще бездонней!
И никаких гарантий, что я сумею.

***

Те, кого забываю, уходят выше,
Выше, выше – воздушный шар,
Уплывающий в легкую синь над крышей,
Принимающий космос в дар.
Отдаляются, в точку сжимаясь за день.
Хочешь в небо? У тех учись,
Кто из памяти глубоководных впадин
Поднимается к свету, ввысь.

Но другим невесомость не в масть — и так мы
Чересчур высоко вчера…
Эти, плавясь, доходят до самой магмы
Сердцевины, сердца, ядра.
Там расплавятся горечь их, смех, отрада,
Архаичное «Приголубь…»
Кто уходит ввысь, тот сама прохлада,
Горячей – кто уходит вглубь.

***

Кто рвался на пределе сил, кто из последних жил,
А я – о том, кто просто жил, смешно и странно жил,
Кто в списки проигравших взял и сам себя занес,
Кто, в общем, друг своим друзьям и, в общем, не всерьез.
За то, что друг, за то, что вор без масти, джокер, Джек –
Послушай, мир, пока летит твой тополиный снег,
Дай незаслуженно ему, пока тобой он пьян,
Удачи легкую стрелу в его пустой колчан.
Смеется мир: «Вот прямо так? За ясные глаза?»
Да нет же, я ведь говорю – тут нет нормальных «за».
Тому, кто виноват кругом – какой там шут? дурак! –
Зову счастливую судьбу в сестренки — просто так.
Нечестно, знаю, просто жуть, обидней всех обид.
Но видишь, ветер-пес его за джинсы теребит,
Но видишь… Я честней его, но я из трепачей,
И ты наслушаешься, мир, еще моих речей.
Он друг и вор, я не его – своей пройду тропой.
Во тьму ветвей, что рвутся ввысь, к грозе на водопой,
В сияние глубоких туч, в горячий летний свет,
Заклятья радужной стрелой, тоске своей вослед:

Удачи худшему из нас, удачи трепачу.
Не потому, что заслужил – затем, что так хочу.

***

А когда потянутся друг за другом
Белым воздухом млечным, небесным лугом,
Кто за первой любовью, а кто за братом –
Будем вместе, в руке рука.
Мы пойдем, стремительно молодея,
По обрывкам сказки про чудодея,
По взметнувшимся в космос листочкам мятым,
По летучим черновикам.
И отыщут нас в солнечном танце пыли
Все, кого мы помнили и любили,
Взглядом ясным, нежным и виноватым –
Больше нам не коснуться их,
Потому что правда неодолима,
И они пойдут в вышину – и мимо,
По каким-то личным своим Чинватам,
По Биврестам надежд благих,
А у нас крылатое оригами
Расправляет крылышки под ногами:
Мы играли так, что не знали скуки
И тоски на своем веку.
Это будет, когда закончится время,
Станет мир доказательством к теореме…
Я люблю тебя, – пишут бездумно руки
В быстрых правках к беловику.

***

Как объяснить это?.. Бьются и пляшут ветви.
Резкая бледная зелень – окрас тайфуна,
Гривой промокшей встряхнувшего утром. Нет, вы
Лучше смотрите – вон летнего ливня руна,
В каждом изломе задумчивых молний… Кто к нам
Рвется? Июнь, мокрой ветвью написан вчерне?
Тропики – буйной стеной подступают к окнам,
Север – разлился по небу тоской вечерней.
Это тайфун – сквозь тебя он промчаться рвется,
Но под крылом его, в центре его налета,
Нет мне теплей легконогого иноходца
С резкими скулами, взрослого – вполоборота.
Что ему ветер, с его-то веселой гривой,
Что ему дождь с проливными, сквозь ночь, речами –
Вот он летит мне навстречу, прямой, смешливый
И с рюкзаком обязательным за плечами.

***

Понимаешь, любовь, у меня тут своя игра.
Аська за полночь, форум днем и ЖЖ с утра.
И реал, реал – небо, море, кафе, кино.
Бесподобный флирт, цепь улыбчивых «все равно».
Между прочим, на вкус это – кола и терпкий чай.
— Радость, вот он, Харбин. Офигенно все. Не скучай.
Не скучается, родненький – по уши в новостях,
Застревая русалочкой в социальных сетях,
Я живу, обгоняя тебя – ярче, глубже, вперед!
Я ночую в гостях, веселю на парах народ,
Полыхаю от счастья, как мокрый осенний клен.
Счастье – странная штука: не с теми, в кого влюблен.
Я гуляю по крышам, молчу, сижу на окне,
Понимаю, что только дурак доверится мне,
Выбираю дороги, улыбки, футболки для.
Труляля мне товарищ, и спутник мне – Траляля.
Да, мне нравится. Да. Ты сердись, ты люби, люби,
С лету взламывай сети и нас на лету стеби –
Он мне нужен, твой детский, жестокий, вдумчивый стеб.
Мир не видел таких феерических недотеп.
На пути моем встань, на моем, на своем пути.
Смехом, радостным, злым, незапамятным окати.
Я взяла б тебя в братья, в недруги, в сыновья.
Твой тайфун налетает стремглав на мои края.
На востоке гнездо его, здесь – виноградный свет…
Расцветает во тьме ICQ.

— Выйди в сеть. Привет.

***

За тридевять мегабайтов, за желтой рекой Янцзы,
В полночном геймерском клубе, в дыму гортанного трепа,
Сидит магистр, бродяга, любитель грустной шизы,
Вокруг его чертов Китай, а прочее все – Европа.

Он ставит наспех Миранду, он выходит на связь/на бой.
Вокруг орут по-китайски; волна чужого азарта.
Он еще немного побудет бессмертным летним собой,
И ему исполнится двадцать. Тридцать какого-то марта.

По другую сторону мира и желтой реки Янцзы
Сидит веселая девушка, полет ее пальцев быстр.
У нее – виноградный свет под крылом бродячей грозы,
Сотня-другая студентов и один скуластый магистр.

Разделенные честным выбором и одной эпичной стеной,
Которую видно из космоса каждому астронавту,
В сетевой плывут невесомости — говори, говори со мной.
Он говорит ей правду. Она говорит ему правду.

Так они прощаются набело, девятнадцать и двадцать три,
Будущее раскрывается жгуче, легко, мгновенно:
Влюбятся в темноволосых, смешных, красивых – смотри!…
А потом они будут счастливы. Безнаказанно и блаженно.

 

***

Хромый волчонок, голубоглазый шакал
Позвонит мне ночью,
В час зарева над заливом.
Рассказать свой сон,
В котором он что-то искал,
Но проснулся до срока
Счастливым.
Вспомнив веселый его оскал,
Я улыбнусь так же зло
В темноте на кухне.
Из меня никакущая
Аянами Рей,
Я хочу быть первой,
Хочу быстрей,
Я хочу в пейнтбол – и стирать с лица его краску,
И не верю в силу разряженных батарей.
Я, короче, Аска.
Оттого-то он скажет: «Привет, аватара!»,
Разумея – сестра.
Не умею я плакать о нем,
Но легко нам
В пространстве взаимного дара,
Перекрестного равенства…
А на севере мира
Эйячтототам с Катлой плюются огнем –
До чего же, однако, у нас веселая Калиюга.
Еще до того, как он
Узнал, что мне можно звонить по ночам,
Я хотела – друга.

АСПИРАНТСКОЕ

0.

Этим крышам и облакам
Позавидовал бы Синкай,
Над июльским Владивостоком
Змея легкого отпускай!
Шел по летнему миру Оккам
И рассеянно улыбался
Лишним сущностям на ходу.
Лишним людям и лишним снам их,
Поцелуям их, облакам их,
Снам, загаданным на звезду…

1.

А сначала был точный, легкий, смешной эскиз.
Акварель, потому что ведь ливень, почти тайфун.
По дождливой заливке – счастливые тян и кун:
В мокрых джинсах, вдыхая не менее мокрый бриз,

Мимо мира идут под огромным цветным зонтом,
Сине-белым, как небо зимой, молоко с индиго.
У него под наброшенной курткой чужая книга,
У нее – несущественный зонтик в руках. Потом

Раскадровка: сближение профилей, так, слегка
Тенью лиственной тронутых. Мягкий размыв штриховки.
Муравьишка штурмует Эльбрус свой — ее кроссовки.
Акварелью все небо залившие облака,

В небе ласточки носятся, саундом – «Karinui».
Помнишь, веке в двенадцатом блогеры: вслед за кистью?
Кисть напишет их дерево, ветер, долгие листья,
Переменчивой линией – радостный поцелуй.

А по краю листа: «В добром, двойственном и плохом –
До конца очертиться в эстампе своем неброском.
Но с тобой я хочу оставаться вечным наброском,
Я хочу оставаться бездумным легким штрихом».

2.

Целую ночь, понимаешь, целую ночь
Думать, не помня себя: ведь еще не поздно,
Ласточки быстры как молнии, небо звездно,
Радость такую немыслимо превозмочь,
Значит – быть вместе и тысячу тысяч лет
Слушать, как мир напевает без слов о нас нам…
«Поздно» наступит с рассветом, с рассветом ясным,
Полупрозрачным, как яблоко на просвет.

3.

А попробуйте влюбиться в настоящего ши,
У которого ни сердца, ни судьбы, ни души,
О смешную, о двуполую его красоту
Обломаются точнейшие карандаши.

Ши влюбляются так странно – не разбейте стекло! –
Так, что даже и не знаешь, кому повезло,
По Платону и по Фрейду… ой, да хоть Лао Цзы,
Но любить по-человечески – не их ремесло.

4.

Заводили аккаунты, скачивали архивы,
Мимо сабов смеялась и пела Хирано Ая.
Понимали, что счастливы и – это важно – живы,
Непонятные книги в автобусах открывая.
Ты живой, я живая – я более, чем живая!

Говорили о будущем – грантах, защитах, детях.
Начинали онгоинги, долгие как циклоны,
Уставали потом по ночам в темноте смотреть их.
В центре города вдруг, невпопад, открывались склоны,
И трава зеленела ирландски на склонах этих.

Если есть в универских пустынных читалках духи,
То они нас любили, дурачили и любили.
В небе строится мост, на колонках сидит Харухи,
Мимоходом под кран, сполоснуть от бумажной пыли,
И на флешке – полдиссера, магия вечно в силе.

Наводили уборку, с отчетами тааак тянули.
На рассвете компьютер гудел как беззлобный улей…
Друг у друга – губами – соленое из царапин…
Понимали, что путь, куда бы мы ни свернули,
Слишком многоэтапен, бесконечнокакмирэтапен.

Растекались, не связаны впредь ни искрящим током,
Ни немым обещанием, ни развеселым роком –
Ты в работу и в сеть, в поднебесные облака я.
А со взлетного поля махал молчаливый Оккам,
Время плыло, прекрасное лишнее отсекая.

И пока два придурка под песенки дождевые
Джинсы в пятнах травы и плохие статьи стирали,
И пока в них беззвучно утопии умирали, –
Перекрестные, параллельные и кривые
Становились бегущим изгибом одной спирали.

5.

К бедным китайским студентам приходят лисы,
Пряча улыбку за долгими рукавами.
Пояс снимают при свете – луны не гасят.
Льнут, не стесняясь хвостатых теней на стенах.

К бедным почти до монашества аспирантам
Ночью приходят веселые аспирантки.
Тоже умны и приносят одни несчастья –
Дальние, дальние родичи тех лисичек.

Те и другие приходят к прекрасным нищим,
Кто не прокормит жену и в лесном обличье.
К тем, кто до самой могилы не сдаст экзамен.
И через горы весной не уйдет в столицу.

(ПОД)НЕБЕСНЫЕ СТИХИ

Мы над планетой весенней домой летим.
Каждый из нас, точно детство, невозвратим,
Это воистину путь в десять тысяч ли.
Мы созвонимся, едва коснувшись земли.
Дал ты мне имя – хранить, повторять в пути,
В небе, в полете. Ты тоже летишь, летишь,
И над страной твоей – млечная синева.
Да, забывать – но легко, как растет трава.
А небоскребчики, верно, вразброс растут,
Как одуванчики… Так безмятежно тут –
Это потеря масштабов и нежность, смесь
Непостижимая; знаешь, когда ты весь –
Легкий, легко и небесному кораблю.
Руки закинув за голову, я дремлю,
Над облаками взблескивают светло
Боинги наши, встающие на крыло.

***

В двадцать он был осторожно, неярко рыж.
В тридцать стал дымчато светел, ковыльно рус.
Если уж волк, то песчаный, а лучше – лис:
Общедевчоночий выбор имен, боюсь.
Тепленький битум июльских высотных крыш,
Ласточкин воздух, Босфор, Эгершельд, Уллис.

Как приходила к нему, если вдруг окно.
Борщика слопать. Выспаться. Поболтать.
С чувством, что это не просто аэродром
Для самолетиков, коим в дыму летать
Поднадоело, и хочется лечь на дно.
Не запасное пространство, а просто: дом.

Руки рабочие, в ссадинах, как привык.
Эх, работяжка, умеешь же все уметь.
Столько мне дней починить, залатать прорех
В мире моем, не заметив – прекрасно ведь.
В плеере тысяча, тысяча тысяч книг,
В сердце такая свобода от нас от всех.

Мокрые звезды вылавливать, хохоча,
Жить, наблюдая за ходом весенних льдин,
Так заплывать – точка в море; любить моря.
В лес уходить, как Снусмумрик – всегда один.
Все, что я знала о нем – что с его плеча
Видно все лето до самого октября.

Думаешь, помню, как он целовался? Ха.
Помню, как дрались подушками в три часа
Ночи – какие там, к ежикам, страсть и рок.
В горы любовь уходила, в поля, в леса.
Искры всегда хватало на полстиха,
А молчаливой дружбы – на годы впрок.

ДУБЛИН

Ничего, что могла бы душа постигать с азов.
И дома непохожи на скальные корабли,
Но до самых подвальных глубин, до костей земли
Проникает в их недра дрожащий чаячий зов.
Нарастающий эхом, он множится, стоголос,
Накрывающий сетью холодное серебро
Скучной Лиффи твоей (вот бы солнышко пролилось!),
Мокрых улиц твоих, под которыми нет метро,
Мокрых улиц, на чьих потемневших с утра камнях
Удивительно четок и резок зеленый лист.
Ничего, что могло бы впервые тронуть меня,
Но древесный рисунок на диво остер и чист.
Дома чайки мяучат лениво и летне: «Дай!»,
И на зов откликается дрожью моя гортань.
Голосами каких беспокойных небесных стай
Кличут издали твой Иннисфри, остров Скай, Бретань?

КАМПУС

Черные вороны и щенята с голубыми глазами,
И стиманковский стрекот цикад на тонких деревьях,
И холодное море, и белоснежный кампус,
И по песку расплескавшиеся медузы –
Именно здесь, на острове с сентябрьским морем,
Именно здесь, где так стеклянно и арматурно,
Где над водой мостов угловатые арфы, –
Именно здесь все решится. Хороший выбор.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s