Письмо к Лукьянову

Улица Восточная упиралась в море. Всегда по ней носились неугомонные ветра, играя в футбол бумажным сором. По Восточной не ездили цветные детские коляски и не сидели на лавочках старушки с вязанием. Почти все дома на этой короткой и суровой улице были отданы под общежития, и ни на одну улицу не шло столько писем, как на Восточную.
И о чем только они пишут, думала возмущенная Почтальонка, надевая по утрам на плечо тяжелую сумку, набитую почтой.
Но ей нравилось заходить утром в просторные вестибюли, полные оживления и беготни, как «Универмаг» перед праздником. За огромной стеклянной стеной на лестничных пролетах мелькали голые ноги девчонок в цветных халатиках, кто-то спорил о вчерашнем хоккее, с первого этажа тянуло подгорелым молоком, и вахтер ворчал, что опять накурено в комнате отдыха. В общежитии №4 стоял у колонны парень и внимательно следил, как Почтальонка опускает в прорези длиннющего ряда синих ящиков конверты и открытки. Он был мрачноват, у него было серьезное лицо и несерьезные розовые уши. Почтальонка знала, в какой комнате он живет – когда она опускала в его ящик письмо, он бросал сигарету в урну и уходил.
Он никогда не забирал почту сразу, наверное, вырабатывал силу воли. Когда Почтальонка училась в школе, на уроке истории она узнала, что какой-то великий полководец, никак она не могла вспомнить его имя, получил перед битвой письмо из дому и не стал его читать, решив, что прочтет после победы. Почтальонка тогда долго не могла успокоиться, ведь полководца могли убить, и он так и не узнал бы, что было в том письме.
Об этом странном адресате Почтальонка знала еще, что он работает на заводе, где работали почти все обитатели общежития №4. В общем, это был инженер Лукьянов, и фамилия его звучала для Почтальонки приятно.

Инженеру Лукьянову писали часто. Наверное, и он часто отвечал, но этого Почтальонка не знала. Он был ей симпатичен, быть может, потому, что среди абстрактной толпы адресатов он один был для нее конкретен. Когда она несла письма в какое-нибудь другое общежитие, она так и думала: иду в общежитие, а когда шла в общежитие №4, думала: несу письмо Лукьянову из четыреста двенадцатой, у которого странная привычка торчать у почтовых ящиков. Он курил сигареты, носил коричневую куртку, каждый день уходил на завод и имел дело со станками и машинами, должно быть, ловко держал в руках отвертку и, задумавшись, крутил в пальцах карандаш.

Однажды Почтальонка чуть было не сменила свою симпатию на более критическое чувство. В то утро она не застала Лукьянова на обычном месте и начала медленно распихивать почту по ящикам. К ней подскочила маленькая рыжая девушка и спросила, нет ли чего ей. Почтальонка порылась в своей необъятной сумке и выудила тоненький конвертик для рыженькой. Рыженькая унеслась, столкнувшись в дверях с Лукьяновым без шапки и в сером свитере. Он направился к ящикам, закашлялся на ходу. Заболел, решила Почтальонка и совершенно неожиданно для себя протянула ему навстречу руку с письмом. Он отвел глаза. Почтальонка покраснела и, не глядя, сунула письмо в ящик.
Лукьянов глянул на нее и, как ей показалось, насмешливо заметил:
— Не в тот ящик письмо опустили.
— Извините, — через силу сказала она.
— Ничего страшного, — недовольно буркнул Лукьянов.
На обратном пути она видела сквозь огромное вестибюльное стекло, как Лукьянов возился с замком чужого ящика. Вредный, думала она, недоверчивый, злой. Интересно, кем-нибудь, когда-нибудь – был он приручен?

Письма инженеру Лукьянову шли всю зиму. Аккуратные конвертики из почтового набора, с голубым самолетом.
А потом перестали приходить. Может, что-нибудь случилось. Может, конверты в наборе кончились.
Инженер Лукьянов держался долго – с высокомерным видом околачивался на прежнем месте. Почему-то Почтальонке казалось, что этот перебой в переписке не был для него неожиданностью.
Вообще-то она очень много думала о Лукьянове. Все мелочи о нем, которые она случайно узнавала, поступали на хранение в ее не особо занятый мозг. Она воображала себе его детство, его родителей, всю его жизнь в чужом Почтальонке городе. Когда передавали погоду по стране, Почтальонка внимательно слушала, идет ли в этом городе дождь или проплывает над ним загадочная «переменная облачность». Только об одном она не думала: о том, что же было в письмах с голубым самолетом. Эти письма она исключала из своих мыслей, хотя как раз вокруг них, как планет вокруг звезды, вращался инженер Лукьянов, а вокруг него, наподобие стайки астероидов, носились гипотезы Почтальонкиного праздного ума.
Наверное, бабушка права, иногда спохватывалась Почтальонка, у меня ужасно ленивые мозги, мне лень думать о действительности. Я часами обдумываю чужую жизнь. Этот Лукьянов для меня словно букашка под микроскопом. Или нет, нет. Лучше – незнакомая планета, которую я изучаю в телескоп. И у этой загадочной планеты несерьезные розовые уши, которые я разглядываю все пристальней.

Через неделю инженер Лукьянов не выдержал.
— Девушка, — сказал он, стараясь, быть может, выглядеть вежливым, — у вас на почте теряются письма.
Поскольку Почтальонка ошарашено молчала, он сильнее сдвинул брови и добавил:
— Надо навести порядок.
И щеки его залил яркий румянец.
— А с чего вы это взяли? — запоздало спросила Почтальонка.
— Мне давно должно придти письмо, а его нет.
— Может быть, еще идет?
— Целый месяц? — мрачно поинтересовался Лукьянов. — Такое возможно?
Почтальонка пожала плечами:
— Может быть, вам еще не написали? — не без злорадства сказала она. — У нас письма никогда не теряются.
Они стояли возле общежития, было непривычно безветренно. Почтальонка растерянно рассматривала серые глаза Лукьянова с петельчатым узором возле зрачков.
— Извините, — сказал Лукьянов, опустив свои узорчатые глаза, и быстро пошел к трамвайной остановке.
А Почтальонка осталась стоять, прислушиваясь. С проспекта доносился грохот и звонки трамваев. Потом воцарилась невероятная тишина, и где-то звонко капнуло. От каждой капли вздрагивала безмолвная, чуткая улица, и Почтальонка подняла голову. Та самая огромная сосулька, которая нависла над подъездом, как бивень чудовища, та самая угрожающе длинная и толстая сосулька, которая очень пугала дворничиху и на которую было решительно наплевать обитателям общежития №4, та самая сосулька закапала, как и полагается сосулькам весной.

Инженер Лукьянов ехал в переполненном трамвае, когда вдруг пропали звуки. Совершенно пропали звуки, и стало очень тихо. Он растерянно оглянулся по сторонам, его окружали абсолютно невозмутимые лица пассажиров. Трамвай не остановился, потому что мимо двигались киоски, витрины магазинов, фонари. Но как-то странно они двигались: проплывали, как рыбы за стеклом аквариума. Афиша цирка позволила себе заколыхаться, подобно длинной морской водоросли. Завращалась, словно юла, полосатая урна на тротуаре.
А за витриной магазина, где Лукьянов покупал сахар и колбасу, он с удивлением увидел седого старичка в черной шапочке, который сидел перед телескопом и сосредоточенно протирал линзу. Лукьянов, подняв глаза, успел прочесть в утреннем бледном свете прозрачные неоновые буквы: АСТРОНОМ.
Чертовщина, бултыхнулась в голове одинокая мысль. Перед глазами промелькнуло лицо девочки с почтовой сумкой на плече.
Он поднес к уху правую руку и вместе с тиканьем часов услышал:
— …арищи пассажиры! Берите билетики!
Загрохотали колеса, заговорили рядом с Лукьяновым две женщины, перебивая друг друга.
На эти несколько секунд он забыл о письмах и успел облегченно вздохнуть.

Теперь он не стоял по утрам возле почтовых ящиков. Нечего, конечно, было смотреть на одинокую колонну, к которой раньше прикасался плечом Лукьянов. Но она смотрела.
Она бросала в его ящик серые газеты, и жизнь казалась ей такой же серой. Бабушка ругала Почтальонку за то, что она никак не могла отнести в химчистку весеннее пальто. Не скажешь же бабушке, что вернулась зима, а весны, быть может, не будет вообще.

Почтальонка лежала под колючим одеялом, которое бабушка называла «верблюжьим», и смотрела в бинокль на луну. Луна была огромная и розоватая, в серых яблоках. Из-за бинокля казалось, что она таинственным образом приблизилась к самому окну. Хорошо, если бы сейчас Почтальонка убрала бинокль и увидела, что луна действительно здесь. Почтальонка открыла бы форточку, и луна важно проплыла бы в ее комнату. Она расположилась бы в углу над книжным шкафом, и по комнате скользили бы розоватые лунные зайчики. И тогда бы стало очень хорошо в доме. И вообще, везде бы стало хорошо и легко.
Почтальонка опустила бинокль и с сожалением посмотрела на далекую и маленькую луну.
Она снова поднесла бинокль к глазам и некоторое время смотрела, как из трубы дома напротив вылетают стайки искр. Ниже, в голубом окне, толстенькая девушка расстелила на столе лист белой бумаги и что-то вырезала. А еще ниже, в желтом окне, два парня играли в шахматы. Оба они были в белых рубашках, только один в галстуке, а другой с расстегнутым воротом, он тер подбородок кулаком и хмурился. Оттого, что теперь не носят белых рубашек, а они вот надели, Почтальонка прониклась к этим шахматистам симпатией. Они словно явились в этом желтом окне из прошлого десятилетия, что-то напомнили. Внезапно, как в немом кино, появилась девушка в ярком платье, уж никак не из прошлого десятилетия, подошла к тому, что был в галстуке и обняла его за шею. Хмурый осторожно отодвигал от девушки доску. Но она взмахнула рукой, и фигурки бесшумно посыпались на пол. Оба парня уносятся вслед за хохочущей девушкой.
Почтальонка ясно представила себе следующую комнату. Должно быть, праздник, чей-нибудь день рождения. Веселая яркая девушка пьет шампанское, косясь на парней, которые что-то кому-то доказывают, но их никто не слушает, кто-то включил проигрыватель, и все медленно плывут в танце. Какая-то знакомая мелодия, такая популярная в прошлом. На столе, на старомодной скатерти, стоят голубые рюмки на квадратных ножках. От блеска стекла немного кружится голова, кто-то громко смеется – наверное, опять эта девушка, ее смех – самая прочная вещь в этой зыбкой комнате, туманной от сигаретного дыма. Этот смех связывает все воедино, не дает рассыпаться… Почтальонка оборачивается и видит инженера Лукьянова. Он стоит, прислонившись (как странно…) к буфету. Она подходит к нему и спрашивает, замирая: «Вы ждете письмо?» И тут сердце ее больно сжимается, и она медленно поворачивает голову: в дверях, освещенная откуда-то сбоку, стоит ее мама, молодая, стриженая, в старомодном платье и улыбается ей…
«Мама!» — восклицает у нее внутри какой-то неслышимый, пронзительный голос, и на этой щемящей ноте она просыпается. По ее щекам текут быстрые и легкие слезы, сплошной дорожкой.

Утром пришла Светка, не раздеваясь, плюхнулась на Почтальонкин диванчик: «Болеешь?» От Светки пахло улицей и лимонами.
— Ты что так рано? — удивилась Почтальонка. — Уже разнесла?
— Да нет, еще не начинала, подождут, — отмахнулась Светка. – Ты лучше послушай: вхожу вчера в общежитие, ну, на Восточной, подхожу к ящикам и слышу: «А где же наш зайчик?» Оглядываюсь – симпатичный парень. «Наш зайчик, — говорит, — в пушистой шапочке. Мы к нему привыкли». Я ему сказала, что ты заболела.
— Какой он? — осведомилась Почтальонка.
— Такой… с усами. Знаешь?
— Нет, — Почтальонке становится смешно. – Что, этот усатый понравился тебе?
Но Светка думает не об усатом.
— У Михайловской в субботу свадьба, решили по трешке на подарок…
И все равно думает о другом. Даже глаза становятся дымчатые, как у кошки. Внезапно она вскакивает:
— Что я сижу-то, там в четвертом один ненормальный каждое утро почту караулит. А может быть, меня, — добавляет она, отворачивая рукав пальто, чтобы взглянуть на часы. — Вечером зайду.
Почтальонка закрывает за ней дверь. Значит, опять ждет… А все-таки, кто прозвал ее зайчиком? А, не все ли равно. Светка и сочинить все это могла. Когда ей не хватает событий для рассказов, она их просто сочиняет. Почтальонка ей это прощает, потому что в светкиных рассказах не бывает равнодушных людей. Всегда всем до всего есть дело. Как и Светке. Наверное, Светка не представляет себе, что может быть иначе.

Через неделю, когда Почтальонка вышла на работу, в дверях ее перехватила завотделением и объявила, что Почтальонка переведена в ученики телеграфистов. И Почтальонка вспомнила, что действительно просилась в телеграфисты.

Бойко стучит Почтальонкин аппарат, выбивая слегка прыгающие черненькие буковки. Над открытым окном пузырится прозрачная на солнце занавеска. Можно представить себе, что плывешь на большом корабле.
Напротив так же быстро стучат по клавишам пальцы с розовыми накрашенными ногтями. Если Лариса сломает хотя бы один ноготь, ей придется отложить собственную свадьбу. Лариса делает много ошибок. Завотделением предлагает организовать стенд под рубрикой «Нарочно не придумаешь» и помещать туда Ларисины телеграммы.
— Придумай, придумай, пожалуйста, что делать? Все кафе на все субботы заняты до октября, в магазинах нет колец 21го с половиной размера, ну что мне делать? — время от времени вопрошает Лариса.
Почтальонка честно думает, но думать на подобные темы ей невыносимо скучно, поэтому она радуется, когда в комнату влетает загорелая Светка в желтом сарафане. Сразу выясняется, что надо взять в ЗАГСе бумажку с красной полосочкой, заказать без очереди платье, купить кольца и так далее, и так далее…
— Это идея, — меланхолично соглашается Лариса, не снимая пальца с буквы «я».
— Это не идея, — отмахивается Светка, — это знает каждый дурак. Но вот кто мне скажет, почему четыреста двенадцатая не забирает почту? Уже ящик полный, некуда газеты толкать.
Почтальонку не волнует то, что Лукьянов перестал интересоваться событиями в стране и за рубежом.
— Наверное, адресат в командировке. Зайди узнай.
— Еще чего, на четвертый этаж. У них лифт не работает. Жалобу написали, подождем, пока починят. А пока можете почитать его «Юность», в ящик не влезла.

На Восточной даже в августе было прохладно. И по-прежнему дули ветра. Только теперь они пахли водорослями и гоняли по асфальту еще не успевшие пожелтеть, насильно сорванные листочки тополей.
Почтальонка зашла в пустынный вестибюль общежития и медленно прошла к почтовым ящикам. Из четыреста двенадцатого торчал угол помятой газеты.
— В какую комнату? — вдруг громко и неприветливо спросил вахтер.
Почтальонка совсем забыла о нем и от неожиданности ответила:
— В четыреста двенадцатую.
— На заводе, все сейчас на заводе. Приходи после пяти, пропущу.
Она кивнула и вышла. Домой идти не хотелось, она побрела по Восточной, ослепленная собственными волосами, которые ветер нахально швырял в глаза. В самом конце улицы было солнечно и тепло. Мягко плескалось под обрывом море, ослепительно отражая уже немного осеннее солнце. Она спустилась с обрыва по пыльной тропинке. На берегу, было совсем тихо, скромно хлюпала вода. На камнях сохли водоросли. Она достала из сумки «Юность», легла на горячую гальку, но читать не смогла – взгляд словно попал в плен: море, полоска влажного песка, полоса гальки, старая лодка, сухая цепкая трава обрыва, все. Пожалуй, еще тонкий штрих парусника. И мысли мчатся по кругу: парусник, песок, инженер Лукьянов. Рыбы в глубине, с летящими хвостами, мелькающие, как кометы, пульс моря. Откуда ей-то знать, что там, в глубине, именно так? Но кажется, что так… Инженер Лукьянов. Луна над книжным шкафом, рассыпающиеся шахматные фигурки…
А что, если что-нибудь случилось с Лукьяновым? Не может спуститься за почтой. Нет, он же не в лесу живет, есть соседи… Значит, уехал. Можно сходить, постучать, все равно никто не откроет. Но зачем тогда? Нет, она пойдет домой. И будет смотреть телевизор.

Сколько раз заходила она в этот дом, но не далее почтовых ящиков. В глубине вестибюля доска, обвешанная объявлениями. «Потеряна красная сумочка… ключи… пропуск на завод… расписание занятий вечерней школы… запись в драмкружок… требуются уборщицы… кто починит телевизор в комнате отдыха…» Неприветливый усатый вахтер пьет чай. Справа, за стеклянной стеной, уходят зигзагами вверх лестницы. Красный глаз лифта печально щелкнул под ее пальцами, но не вспыхнул. Не хочешь пускать – не надо. Я пойду сама.
Лестница неширокая, с голубыми в белую прожилку пластмассовыми перилами. Оттого, что стена стеклянная, охватывало ощущение высоты и слабости в ногах. Она отсчитала восемь пролетов и шагнула в коридор.
А вот коридор был темным. Только в конце его светилась высоким окном торцевая стена. На дверях одинаково поблескивали металлические номера. 412. Лучше стучать сразу.
Но никто не откликнулся на ее стук. С облегчением она прислонилась к прохладной двери и прикрыла глаза. И вдруг дверь поехала под ней. Она отпрянула и с ужасом заглянула в светлую щель. Виден был край стола и свернутый в рулон голубоватый ватман. Она торопливо выхватила из сумки «Юность» и застыла, прикрываясь журналом, как щитом.
Лукьянов сидел за столом, спиной к двери, в клетчатой голубой рубашке, положив локти на стол.
Я последняя дура, подумала Почтальонка, сейчас в этом убедится Лукьянов.
Но Лукьянов ни в чем не собирался убеждаться. Он даже не шелохнулся. Тогда она подошла к нему, заглянула в лицо и задохнулась.
Ну так я и знала, то ли сказала, то ли ослепительно подумала она и провела пальцами по щеке Лукьянова. На ней остались дорожки, щека была покрыта тонким слоем невесомой пыли.
Инженер Лукьянов окаменел.
Она попятилась, споткнулась, уронила стул. Грохот привел ее в себя. Она обошла комнату, везде оставляя дорожки своих пальцев, постояла возле окна, в которое вливался ровный, успокаивающий свет. На фоне матового неба стрелы подъемных кранов и ступенчатые очертания недостроенных домов были похожи на чистенький чертеж.
Она решительно направилась к столу и начала выдвигать ящики. Вилки, спички, пластмассовая терка (надо же!). Так, дальше. Общие тетради, треугольники, логарифмические линейки. Сигареты. Все, кажется. Она сама не понимала, что ищет, но знала, что надо искать. При этом она постоянно оглядывалась на каменного Лукьянова, ей все казалось, он повернет голову и спросит: «А что это вы тут роетесь в моих вещах?»
Под подушкой у него лежала книга. Это были «Легкие стальные конструкции».
А его часы остановились ровно в двенадцать. Дисциплинированные у Лукьянова часы.
Дверь она закрыла на ключ, который нашелся на столе.

Только выйдя на свежий воздух, она почувствовала, как у нее дрожат коленки, руки и даже подбородок.

Итак, инженер Лукьянов был ей возвращен. Немыслимо же бросить его теперь. Боже мой, какое везение, что она первая вошла к нему. Вторжение посторонних, их возгласы, а, быть может, и визги она не могла допустить даже мысленно. Главное – спокойствие, сказала она на ночь себе и бабушке.

Только не оглядывайся, не оглядывайся, сиди себе, вон у тебя телефон звонит, бери трубку, мысленно уговаривала она вахтера, проходя мимо его стола.
Теперь чтобы никто не встретился в коридоре. Вполне пустынный коридор, все они окаменели, что ли?
И дверь за собой закрыть…

Все-таки быстро человек ко всему привыкает. Я к вам привыкла, мистер памятник. Вы не рассердитесь, если я еще раз пороюсь в вашей комнате? Конечно, рассердитесь, вы всегда на меня сердитесь, а за что? Если хотите, я ее видеть не хочу, но раз уж вы из-за нее окаменели (я чувствую, я все чувствую, даже дождь локтями), то она-то мне и нужна. Ага, вот вы ее где храните, в коробке из-под… из-под… не понимаю. Фотография любительская, но вполне приличная. Сколько писем, все-таки она вас не очень-то и обижала. А вот пустые конвертики, благодарю, пригодятся. Что же она адрес не пишет обратный!
…Все-таки она ничего…
Вот он, адрес. Но как писать прикажете? Для начала соврать что-нибудь. Или просто телеграмму? Нет, такие красивые так просто с места не срываются, они могут позволить себе здравый смысл. Значит, надо заинтриговать.
…Но когда она приедет, я все теряю снова…

Она оказалась еще лучше, чем на фотографии, у нее ноги были длинные.
— Я вас жду, — сказала Почтальонка ей в спину, и Ирина нервно обернулась.
Не улыбается, правильно делает, я бы непременно глупо улыбалась.
— Рассказывайте, — сказала Ирина, достав из сумочки темные очки и водрузив их на самый кончик тонкого носа.
— Давайте вон на ту лавочку сядем, — предложила Почтальонка, сворачивая в аллею.
Ирина молча двинулась за ней. Почтальонка с неприязнью подумала, что Ирина ведет себя так, будто оказывает ей и всему свету заодно небольшое одолжение. И все-таки она волновалась и постоянно поправляла чуть дрожащим указательным пальцем очки.
— Я не могла написать правду, она затруднительна, — начала Почтальонка, и Ирина замерла с рукой у виска.
— Вы мне написали… Он мой друг, я приехала. Но письмо у вас очень странное, а денежный перевод… Кстати, я вам сейчас верну, — она торопливо раскрыла сумочку.
Вы же учитесь, — начала оправдываться Почтальонка, — у вас могли быть затруднения с деньгами. Я подумала… это на билет.
— А вы? Тоже учитесь?
— Нет, я работаю телеграфисткой. Но мы еще не объяснились. Вы мне лучше сразу верьте, потому что минут через двадцать я приведу доказательства.
— Приводите сразу.
— Ваш друг Лукьянов окаменел, примерно неделю назад. Физически.
Ирина подняла брови.
— И это вы собираетесь доказать?
— Да. Идемте.
— Куда? – Ирина не тронулась с места. – К памятнику Пушкина? Вы мне скажете, что это Шурик Лукьянов?
— У нас в городе нет памятника Пушкину. У нас Лермонтов.
— Тоже хороший поэт. Впрочем, и на Михаила Юрьевича Шурик не похож.
— Не надо так говорить.
Ирина перестала улыбаться и настороженно покосилась из-за очков:
— Он заболел?
Наверное, решила, что это я больна, психически, мелькнула у Почтальонки неприятная мысль.

— Вот, полюбуйся, — сказала Почтальонка, открывая ключом дверь.
Ирина наблюдала за ней с испугом. Она никак не хотела идти в общежитие, Почтальонка с трудом убедила ее, что вокруг люди, день субботний, вахтер сидит. В конце коридора отворилась дверь, молодая девушка выкатила детскую коляску. Ирина широко раскрыла удлиненные голубые глаза и неуверенно позвала:
— Шурик…
Почтальонка подтолкнула ее в комнату и закрыла дверь. Ирина тревожно оглянулась, сделала шаг по направлению к Лукьянову и неожиданно громко закричала.
— Ты спятила, — разозлилась Почтальонка, — я же тебя предупреждала.
Ирина, судорожно вцепившись пальцами с побелевшими ногтями в край стола, осторожно заглянула в лицо Лукьянова и отшатнулась.
— Но он… в самом деле окаменевший, — прошептала она. — Что же это?!
У Почтальонки не выходила из головы мысль, что Ирина снова заорет. Она не ожидала такой бурной реакции и смутно сознавала, что Ирина как раз ведет себя естественно, а она, Почтальонка, слишком спокойна. Неожиданно она нашлась:
— Ты во всем виновата, а еще удивляешься.
— Я виновата? — в полный голос изумилась Ирина, действительно успокаиваясь.
— Давай тише говорить…
— А кого мы боимся?
Почтальонка не ответила.
— Надо милицию вызвать, — заявила Ирина, на глазах обретая нормальный цвет лица.
— Почему милицию? Тогда уж «Скорую».
— Да, и «Скорую помощь».
— И еще в редакцию «Науки и жизни» позвонить. Пусть напечатают под рубрикой «Хотите верьте, хотите проверьте», как в общежитии №4 нашли окаменевшего жильца.
— Но не сидеть же сложа руки!
— Ты же учишься в медицинском? На каком курсе?
— На последнем, а что?
— Ну вот, почти врач. Что бы ты сделала на месте «Скорой помощи»?
— Ну, не знаю. Казуистический случай… Хорошо, а милиция-то что сделает?
Ирина спросила так, словно это Почтальонка предложила звонить 02.
— Увезет, наверное.
— Кого?
— Его, естественно. И нас.
— Этого еще не хватало! Вот что, никакой общественности. Я сейчас разговор закажу, внизу телефон есть. Мишке, наверное. Ой, нет, нет… Он черти что подумает. Нет.
Они сидели на кровати инженера Лукьянова. Ирина курила, стряхивая пепел в коробочку из-под духов.
— Мы с ним уже месяца три не переписывались, — наконец сказала Ирина, чуть щурясь от сигаретного дыма.
— Больше, — уточнила Почтальонка.
— Рассыпалось… А Шурик очень славный, я его со школы знаю.
Почтальонка молчала. Она чувствовала, что, как только Лукьянов оживет, она окажется лишней. А если не оживет? Она зажмурилась и затрясла головой.
— А с чего ты взяла, что это из-за меня? — с любопытством спросила Ирина. — Не стал бы Шурик из-за этого каменеть.
— А из-за чего бы стал?
— Я знаю не больше твоего.
— Он ждал тебя и надеялся. А потом понял…
— Понял весной. А сейчас уже осень.
— Значит, постепенно каменел. Он ждал, ждал, потом письма стали приходить реже. А потом и вовсе пропали…
Ирина глянула на нее с интересом:
— А как ты его обнаружила? Ты же ему письма не лично в руки отдавала?
Почтальонка смутилась.
— Нет, не лично.
Ирина опустила голову и непонятно улыбнулась. Потом встала с кровати, расправила юбку и сказала:
— Мы сидим тут целый день, есть ужасно хочется. И я понятия не имею, где буду ночевать.

Почтальонка уговорила Ирину не ходить в гостиницу, привела ее домой, где удивленная бабушка накормила их ужином и постелила Ирине на почтальонкином диванчике. Почтальонка улеглась на полу. Некоторое время они молчали. Почтальонка решила, что Ирина уснула, но та вдруг подняла голову и позвала шепотом:
— Иди сюда.
Они устроились рядышком, укрыв одеялом ноги. На полу, рядом с почтальонкиной подушкой, громко тикал будильник. Почтальонке вспомнилось, как давно, в пионерском лагере, вот так же сидела она по ночам со своей подружкой, и на секунду насмешливая Ирина показалась ей милой и доброжелательной.
Может быть, у Ирины тоже когда-то была подружка, с которой они шептались по ночам. Она зябко повела плечами и прошептала:
— Ну, говори… Я все равно ничего не придумаю. Я человек будничный, без полетов фантазии.
И Почтальонке непонятно было, то ли Ирина смеется над ней, то ли поощряет к откровенности.
— Может быть, обратимся к сказкам? – неуверенно начала она.
— К народной мудрости?
— А что? — с вызовом зашептала Почтальонка. — Масса сказочных примеров, я специально вспоминала.
— Зато я ни черта не помню.
— «Спящая царевна», в школе проходить должны были.
— Да, действительно, — с легким удивлением согласилась Ирина и тут же хихикнула, — ну у тебя и аналогии: Шурик – и спящая царевна.
— По-моему, тебе надо его поцеловать.
— Я так и знала.
— Ну, глупо. Но больше ведь ничего мы не придумаем.
— Но я не верю в сказки, вот в чем дело. И в то, что он сидит за столом, каменный, я не верю.
Она вся сжалась, и Почтальонка догадалась, что Ирина боится.
— Это просто невозможно с точки зрения физиологии. Может, мы сошли с ума? Знаешь, как сумасшедших проверяют? Просят объяснить какую-нибудь поговорку. Например: кто в лес, кто по дрова. Ну?
Ирина выжидательно уставилась на Почтальонку. В темноте блеснули ее глаза.
— Не буду я объяснять, у меня абстрактное мышление не развито. Так ты согласна его поцеловать?
— Я же сказала, что согласна.
— Ты мне про психов говорила, — Почтальонка спрыгнула на свою постель и, вдруг впав в веселое настроение, зловеще добавила, — ты «Каменного гостя» читала?
— Перестань, — отмахнулась Ирина, но Почтальонка заметила, как она подтянула ноги.

— Слушай, лапочка моя, о чем ты думаешь с утра? – спросила Светка, подозрительно всматриваясь в Почтальонку. – Лепишь ошибку за ошибкой.
— Очень хорошо, — рассеянно ответила Почтальонка.
Быть может, Ирина уже побывала у Лукьянова, и они сейчас сидят, болтают. Или даже занимаются профилактикой окаменелости.
— Что хорошо-то? Ты же «целую» третий раз стучишь!

С каким-то маятным чувством подходила она к общежитию. Ирина стояла у входа. Левой рукой она придерживала свои длинные волосы. В правой у нее было мороженое.
— Наконец-то! Третью порцию доедаю.
— Была? – коротко спросила Почтальонка.
— Была, — после короткой паузы ответила Ирина. – И целовала. Ерунда все это…
— Давай еще раз поднимемся.

Наверху все было так же, но почему-то стало грустнее. На подоконнике лежал одинокий светло-желтый лист.
— Я окно открывала, проветривала… У меня нервы не выдерживают рядом с ним. Может, его матери сообщить?
— Ты с ума сошла, — испугалась Почтальонка. – Ты представляешь себе, что будет?
— Мы скрываемся, словно преступники. Зачем?
— Я не понимаю тебя, — голос Почтальонки все-таки дрогнул.
— Не вздумай реветь, — быстро предупредила Ирина. – В конце концов, я старше… послушай меня. Надо представить все так, словно я только что приехала. Начну стучать, потом при вахтере вскроем замок. Или правдоподобнее будет, если ты почту принесешь… Но обязательно при свидетелях открывай, поняла?
Обе разом вздрогнули от стука. Ирина сбросила туфли, босиком пробежала к двери. За ней раздались голоса.
— Доигрались… Это с его завода, кажется. Давай решим, что будем говорить! — Ирина смотрела на безразличный затылок Лукьянова, и у нее на щеках горели два ярких пятна.
Почтальонке было все равно, как объясняться с пришедшими. Она с тоской представляла себе их вторжение, ужас, подозрительные взгляды.
— Вот, четыреста двенадцатая, — донеслось до Почтальонки. Она узнала голос вахтера.
Дверь вздрогнула под ударами кулака.
— Вы мне ребенка разбудите! – раздался решительный женский голосок. – Вы что, не можете ключ взять?
— У вас сосед пропал, а вам безразлично?
— Никто у нас не пропадал.
— Не знаете, не говорите.
— Идем вниз, коменданта поищем, — вмешался вахтер.
— Я тут подожду.
— Не вздумайте снова тарабанить, — угрожающе сказала женщина.
Стало тихо. Ирина и Почтальонка опять сидели рядышком на кровати. В сумерках пополз сигаретный дымок.
— Позволь вопрос. А почему бы тебе самой его не поцеловать? Или ты уже пробовала?
Почтальонка исподлобья взглянула на Ирину.
— Ну что же ты? Давай! – Ирина махнула сигаретой в сторону Лукьянова. На пол упал, рассыпавшись в воздухе, столбик пепла.
Почтальонка встала и молча подошла к Лукьянову. Это был не тот Лукьянов, который когда-то остановил ее на весенней Восточной улице. Но стоять рядом с ним было неспокойно и приятно. Немного помедлив, Почтальонка прикоснулась губами к холодной щеке.
— Нет, — резко сказала Ирина. – В губы.
И Почтальонка почувствовала, как тоненькими иголочками прилила к лицу горячая кровь.
— Последний шанс, — с непонятной интонацией сказала Ирина, отвернувшись к стене.
Из коридора донеслись шаги, и Почтальонка, закрыв глаза, поцеловала каменного инженера Лукьянова. Его губы показались ей теплыми, но об этом некогда было думать, потому что в двери повернули ключ.
— Так, — многозначительно сказал высокий парень, вошедший первым. – Где тут выключатель?
— Слева, — невозмутимо отозвалась Ирина.
Вспыхнул свет, и из-за почтальонкиного плеча раздался удивленно-веселый голос Лукьянова:
— А что тут, собственно, происходит, товарищи?

— О тебе говорят черт знает что, а ты молчишь! – возмущалась Светка. – Ты вообще как там оказалась? Лукьянов этот – я видела, как он ее провожал на вокзал, волосы как у русалки. Неужели они целую неделю не выходили из комнаты? На заводе скандальчик.
Почтальонка отмалчивалась.
— Вообще зря ты. У нее ВУЗ, а у тебя что? Теперь на образование знаешь как смотрят. Да и странный он.
— Объясни, — потребовала Почтальонка.
— По-моему, с ним все, что угодно, случиться может. Если бы меня спросили, кто в нашем городе похож на марсианина, я бы назвала Лукьянова.
— Чушь какая-то, — пожала плечами Почтальонка.
— Ну ладно, про марсианина я так. Но согласись, не каждый бы целый год караулил письма.

Ирина перед отъездом не заглянула к Почтальонке. И получалось, что эти полгода, когда почтальонкина душа то заливалась с шумом прибоя Игрой в Лукьянова, то вновь оказывалась пустынной и ждущей, были эпизодом для Ирины и Лукьянова. Ничто не изменилось. Ничто не перевернулось с ног на голову.
Но ведь что-то начиналось, Почтальонка знала. Было начало. Она не испугалась, увидев каменного Лукьянова. Это было не к беде, просто что-то сместилось в мире. Словно поднялась над головой огромная волна – но не надо ее бояться, вдруг она вынесет на берег необыкновенно прекрасную, небывалую раковину.
Что же не так она сделала? Отчего все кончилось так пасмурно, словно опустили занавес в театре, и зрители выходят в туман и дождь, торопливо раскрывая над головами зонтики, и только и видят эти зонтики, только и думают о них? И Лукьянов идет с Ириной под ее изящным зонтиком насмешливого превосходства, и с него ему за шиворот скатываются холодные капли, а он ничего, ничего не замечает.
А она – девочка с почтовой сумкой? Через пять лет, отделяющие ее от Лукьянова и Ирины, будет ли она остерегаться оставлять отпечатки своих пальцев на необычном, необъяснимом? На чужом несчастье, наконец?
Разговоры о случае в общежитии затихли и забылись. В эту зиму все было тихо, бело. Установилось какое-то безветрие, даже на Восточной, поэтому Светка не ругалась, набивая сумку общежитскими письмами. Почтальонка любила в эту зиму сидеть у окна и смотреть на снег, и ее лицо с изумленным надломом бровей смутно виднелось с улицы через затуманенное стекло.

Почтальонку вызвали к заведующей. В кабинете сидела Светка, на что-то слезно жаловалась.
— Послушай, миленькая. Ты не отнесешь заказное в общежитие? Светлане надо в поликлинику…
— Давайте, — коротко согласилась Почтальонка и взяла у виновато улыбающейся Светки пакет.
Но взглянув на адрес, тут же положила его на край стола.
— А почему, собственно, я?
— У тебя же аппарат все равно чинить надо, выручи уж подругу.
— Ну пусть полежит до завтра?
— Неужели так трудно? – подскочила Светка. – Ладно, я сама пойду. А знаешь, как зуб болит!
Почтальонка пристально посмотрела в светкины обиженные глаза. Да нет… ничего Светка не помнит. Ну отдаст она Лукьянову письмо, он распишется огрызком карандаша и закроет дверь. Ничего особенного.
— Ладно, — сказала она. – Давайте.
— Спасибо! – торжественно ответила Светка. Глаза ее смеялись. Все-таки помнит? Специально отпросилась, ничего у нее не болит, неприязненно подумала Почтальонка. В последнее время они уже не дружили как прежде.

Она прошла короткую Восточную улицу по скрипящему снежку, кое-где уже подтаявшему. Тихий светлый вестибюль, усатый вахтер. Теперь Почтальонке было смешно, что когда-то она его боялась.
А на четвертом этаже теперь было по-другому. Стояли три детские колясочки, где-то за дверью играла музыка, где-то смеялась женщина. За балконной дверью в конце коридора болтались детские ползунки всех расцветок.
В этот раз она стучала в четыреста двадцатую почти спокойно. Теперь ничего особенного случиться не могло. Скорее всего, нет дома, успела подумать она, будет он в субботу дома сидеть.
Но он был дома. Он стоял перед ней, освещенный со спины бьющим в окно заходящим солнцем. Она тихонько сказала:
— Вам… письмо.
Она отчетливо видела комнату, стол, вечные рулоны ватмана, четкую оконную раму, а его она не видела, он выпадал из фокуса ее зрения.
— Вам надо расписаться, — сказала она растерянно, — где-то у меня был огрызок… карандаш. Он потерялся.
Она резко развернулась и почти побежала по длинному коридору.
Он поймал ее за руку на лестнице, на той самой, где кружилась голова оттого, что стена была стеклянной.
— Никак вас не поймаешь, — сказал Лукьянов. – Погодите, я сейчас гляну, что в письме этом важном таком…
Он загородил лестницу, прислонившись спиной к стене, разорвал конверт.
— Пожалуйста, — с удовлетворением сказал он, показывая ей лист письма с обеих сторон.
Лист был совершенно чист.
Почтальонка взяла у него конверт. Ну конечно же, обратный адрес был знаком. Это был светкин адрес. Лукьянов весело рассматривал ее, прищуря серые глаза с петельчатым узором возле зрачка. И ведь ни за что не поверит, что я тут ни при чем, подумала Почтальонка. Ну и ну, Светка.
— А я вас сразу узнал, — сказал Лукьянов.
— Я сейчас все объясню, — заторопилась Почтальонка, но Лукьянов вдруг смешно округлил глаза и сказал:
— Слышишь?
И она услышала, как смолкли все звуки. И раздалось давнишнее, столетней давности «кап-кап-кап». Это за окном закапала сосулька, и капли разбивались о подоконник. И все было так, как и положено весной.

Через час, проходя мимо общежития, сердитая дворничиха жаловалась вышедшему подышать вахтеру:
— Мусорят и мусорят… Вон, вон они что делают! Вы смотрите, с четвертого этажа летит!
Вахтер задрал голову и увидел, как в сумерках спускается на землю, выписывая широкие спирали, белый бумажный самолетик. Он летел долго-долго, и вахтер с дворничихой так же долго и молча смотрели на него.

1972 г.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s