Недобрые эльфы

Другой Народ – они все, думаю, из падших духов. Светит ли им рай? Вряд ли.

Килколум, Килмэйли, 11 августа 1999

Каждое графство старается показать, что и здесь-то оно лучшее, и там не последнее. Это понятно. Но как можно хвастаться, что у вас в округе эльфы злые-презлые – вот вопрос. И даже гордиться ими, заметьте! Но именно это и рассказывают об эльфах графства Клэр – что они тут самые злобные во всей Ирландии. А откуда сие известно, спросите вы… Ну, я вам расскажу, если интересно.

Говорят, это случилось здесь, в крушинском приходе. Был тут один приходской священник. Любили его, уважали. И не потому, что он по воскресеньям служил короткую мессу, чтобы пьянчуги успели в паб – эти и так, и так пошли бы! Не-ет, любили его потому, что он к делу своему относился серьезно. Не в том смысле серьезно, что к каждой мелочи придирался, таких-то священников в округе было полно. Любили его потому, что он никому из приходских не отказывал в помощи – особенно если кто заболеет. Спешил к ним по первому зову, хоть днем, хоть в ночью. Люди это ценили. Как я сказал, он пользовался уважением. И заслуженно.

Ну вот. Однажды в приходе заболел один старик. Никто не надеялся, что он долго протянет. Ему было под девяносто! За полгода священника к нему вызывали аж четыре раза. Он приходил, соборовал умирающего, читал все положенные молитвы. И знаете что? Старик каждый раз шел на поправку! Ну, естественно, местные говорили: «Ага! Священники-то не просты. Могут, если захотят».

Но время шло, год катился к Рождеству, настал ноябрь. В ту ночь приходской наш священник давным-давно спал сном праведника, и викарий тоже, когда в дверь его домика при церкви постучали. Было хорошо за полночь. Священник спал очень чутко – привык, я думаю, что его дергают по ночам. Он сел в кровати, встряхнулся, прислушался – не примерещилось ли? Что не примерещилось, он понял, когда стук раздался снова. Он встал, набросил пальто поверх белья и пошел открывать. На пороге стоял молодой парень, священник его сразу узнал – он был из того дома, где болел старик. Священник, не приглашая его войти, коротко спросил: «Что?»

— Снова болен, отец. Совсем плох. Они просят вас приехать как можно скорее.

— Ну езжай тогда обратно, не жди. Скажи там, я скоро буду.

Он пошел одеваться и на ходу постучал в комнату викария.

— Вставай, — сказал он. – И запрягай лошадь. Зовут нас.

Викарий проснулся и давай чертыхаться себе под нос: «Вот не мог он подождать и помереть утром?».

— Прекрати немедленно, — прервал его священник. – Запрягай лошадь, я через пару минут выйду.

Видите, именно поэтому викарию раньше не давали собственного прихода, пока не прослужит семь лет. Чтобы другой священник, постарше, вышиб из него всю эту дурь, всю нетерпеливость. Это как собаку дрессировать. Теперь так не делают уже, и зря. Но… вернемся к нашей истории.

Викарий запряг лошадь, и к тому времени, как священник собрал все, что надо — миро, свечи, книжку свою, все такое – повозка ждала уже у дверей. Вам, может быть, интересно, зачем приходской священник взял с собой молодого викария. Для солидности? Нет. Чтобы одному не ездить! А почему? В те времена любой старик сказал бы вам – а кое-кто и сейчас сказал бы – что священник, которого посреди ночи вызвали к умирающему, находится в жуткой опасности. Кто ему угрожает? Да враг рода человеческого, разумеется. Когда человек при смерти, он его обязательно постарается сцапать своими когтями и утащить к себе, вниз. А священник ему помеха. И вы сами знаете, что дьявол может принимать любое обличье, может прикинуться соседом, лучшим другом. Бывали такие случаи. И, конечно, он может случиться на дороге – нет, он обязательно случится на дороге в такую ночь, чтобы сбить священника с пути, если получится. А способ спастись от этого один: найти спутника. А есть ли спутник лучше, чем другой священник! Вот поэтому он и позвал викария, хотя тот, возможно, и не догадался.

К тому моменту, как он оделся и собрался, викарий уже ждал его у ворот – с лошадью, с повозкой. Выехали они по дороге, ведущей в Туллу, и, думаю, скоро начали задремывать – повозка-то покачивается, это убаюкивает. Нестрашно: лошадка знала каждый камень на дороге. А как иначе? Лошадь священника в те времена знала все дороги в приходе, что на свету, что в темноте. В стойле не застаивалась!

Оотъехали они на пару милей к югу от Крушина и так, не просыпаясь, поравнялись с Сунна Кросс. Но лошадка знала дорогу не хуже их. На перекрестке повернула налево, по суннской дороге. Знала, куда идти, — выучила, поди, за те полгода, что священник ездил к старику. Ну, в общем, проехали они какую-нибудь пару сотен ярдов по этой дороге – узкой проселочной дороге в тени огромных деревьев, она и сейчас такая – как луна вышла из облаков. И в эту самую минуту из-за разлапистого старого куста – он и сейчас там, по правую руку, если встать лицом к Баллинруану – на середину дороги вышел человек.

Лошадь, понятно, заржала, встала на дыбы. Приходской священник проснулся на счет раз. Сна ни в одном глазу! А уж с лошадьми он управляться умел. Мигом успокоил свою кобылку. Но… там, на дороге, стоял человек. Никаких сомнений! Первое, что им пришло в голову: грабитель. Но нет. Ни оружия, ни приказов. Он им был ясно виден, весь, кроме лица. На нем было что-то вроде капюшона, и лицо тонуло в тени.

И вот, пока они гадали, что же делать, он вытащил из-под правой руки скрипку, а из-под левой – смычок. И там, на той дороге, в тот же миг, он заиграл – и была это самая тоскливая музыка, какую только доводилось слышать нашим святым отцам. Камень бы заплакал. Ничего подобного раньше не слышали! А когда этот человек – кто бы он ни был – повернулся и с музыкой зашагал впереди них по узкой дороге, что им оставалось делать? Только следовать за ним. Объехать-то его они не могли. И переехать, ясное дело, тоже – священники так не поступают, по крайней мере, тогда не поступали, не знаю уж, как в наши дни!

След в след ехали они за ним, пока не уперлись в ворота усадьбы, где умирал старик. Человек со скрипкой у ворот не остановился. Но, когда викарий уже заворачивал лошадь к дому, радуясь, что доехали, он остановился в трех шагах от ворот, обернулся и вскинул руку. Посмотрел на священника и сказал:

— Одну минуту, святой отец! Я хочу просить вас об услуге.

Они уставились на него. Потом священник ответил:

— Если… если в этом нет греха или святотатства, то мы вам поможем. Что вам нужно?

— Я хочу, чтобы вы, отец, задали один вопросу тому человеку, который сейчас умирает в доме.

— Какой… вопрос?

— Я хочу, чтобы вы спросили его, что случится с Добрым Народом в Судный День.

Священник воззрился на него.

— Вы… что?

— Разве неясно?! Что случится с Добрым Народом в Судный День?

Священник молча кивнул. Ему было не по себе.

— Хорошо, — сказал он, и викарий подстегнул лошадь. Но незнакомец оставил последнее слово за собой:

— Не забудьте, отец! Я буду здесь ждать ответа.

Они подъехали по дорожке к дому, и во дворе их встретила женщина, хозяйка дома и жена старика, умиравшего в доме. Она стояла на крыльце. Наверное, услышала шум колес.

— Слава Богу, вы приехали, святой отец! – сказала она. – Он совсем плох. Поспешите, пожалуйста.

Приходской священник подхватил свою сумку, сказал викарию, чтобы привязал лошадь, и поспешил за ней. Кухня была битком набита людьми. Вся округа там собралась. В те времена обычай был такой. Да и сейчас иногда так делают. Они пришли помочь и утешить бедную женщину, как поступили бы любые хорошие соседи. И когда прибыл священник, они все встали в знак почтения.

— Проходите, святой отец. Добрый вечер. Спасибо вам, что пришли.

Он кивнул им. Но – дело прежде всего. Священник прошел в комнату больного, закрыл за собой дверь и посмотрел на кровать. Там лежал умирающий старик: руки скрещены на груди, глаза закрыты. Никаких признаков жизни, бледный такой, аж зеленый, знаете, как это бывает. Но приходской священник все это уже видел. Работа у него такая, понимаете? Он открыл свою сумку, достал все, что нужно: молитвенник, освященные свечки, миро, святую воду.

Он зажег свечи на маленьком прикроватном столике, опустился на колени и приготовился выслушать исповедь старика: хотя, думаю, слушать там было особо нечего, сами понимаете. В таких случаях священник имеет право отпустить грехи, даже если человек без сознания. У них и название для этого есть: условное отпущение грехов.

Ну, в общем, прочел он над стариком молитвы, загасил свечки и сложил свои вещички обратно в сумку.

Теперь он был полон решимости задать обещанный вопрос. Но… пока он паковал сумку, стояла тишина. И, похоже, хозяйка подслушивала под дверью – тревожилась, понятно. А когда воцарилась тишина, она тут же зашла проверить, что и как. Со стаканчиком виски для священника в руке. А за ней и остальной народ из кухни подтянулся.

Это была больша-ая ошибка. Ведь приходской священник в рот не брал! Мог выпить рюмку-другую с друзьями, заглянувшими на огонек, или там на Рождество, и все. Но куда же ему было деваться от набившихся в комнату скорбящих? Пришлось выпить! Он был человек сердечный, я уже говорил. Он потягивал виски, а вокруг все говорили и говорили. Говорили в основном об умирающем старике – какой он был хороший сосед, и человек достойный, добрый и щедрый, никому ни в чем не отказывал. И все в таком роде. Оно и понятно! А что бы вы сказали об умирающем человеке, который вам ответить не может? Это просто правила приличия. Все ведь там будем.

Как только священник допил первый стакан, ему тут же налили второй. Причем неразбавленный. Понимаете, хозяйка тоже была непьющая, не разбиралась в таком. Ну и налила чистого виски до самого краешка. Думала, так положено. Ну и какие были шансы у бедного приходского священника?! Я всегда говорил и еще повторю: от трезвенников вреда больше, чем от всех пьяниц, вместе взятых! Они пить не умеют. Вот она это в ту ночь и доказала. Целый стакан виски и ни капли воды!

Священник за разговором тянул потихонечку виски. Допил второй – сунули ему третий. Ополовинив этот третий стакан, он хорошо так захмелел. А как иначе-то, если он пить не привык?! К счастью, викарий понял, что к чему. Он наклонился, отобрал у священника стакан и сказал: «Мы уходим, отец. Завтра служба рано утром». Священник наш был человек невредный. Хоть и пьяный, возражать он не стал, поднялся и обратился к присутствующим: «Ну… это… увидимся утром! Д… доброй ночи!». Все встали – из уважения. Они, конечно, видели, что он набрался, но никто ему и слова не сказал. Разве можно – такому-то человеку?!

Викарий взял его под руку и вывел.

— Доброй ночи, святой отец, — провожали их. – И спасибо, что пришли!

Лошадь ждала там, где ее привязали. Они забрались в повозку и тронулись неспешно по дороге. Но стоило им выехать за ворота и повернуть направо, в сторону дома, как их остановил старый знакомец. Он появился на середине дороги и вскинул руку:

— Ну, святой отец, узнали вы ответ?

Они уставились на него.

— Ответ? – Удивился приходской священник. – Какой… ответ?

— Вы обещали мне, что зададите один вопрос, отец. У вас есть на него ответ?

Он медленно-медленно приближался к ним, и вот они впервые увидели его лицо. Оно было желтое, морщинистое, лицо, древнее, как… как холмы. Не бывает таких лиц. Приходской священник – он быстро трезвел – воскликнул:

— Оставайтесь здесь! Я забыл. Но сейчас вернусь и все выясню.

Он бросил поводья викарию.

— Вот, держи, пока не вернусь.

— Я?! Да я ни за что здесь один не останусь!

Лошадь он привязал к кусту, и обратно к дому они отправились вместе.

На стук их вышла хозяйка. Удивилась, само собой.

— Что такое, отец? Вы…

— Ничего, ничего. Забыл кое-что.

Он оставил викария объясняться с людьми на кухне, а сам забежал в спальню и закрыл за собой дверь. На этот раз он ошибки не совершит. Старик все так же неподвижно лежал на кровати. Священник подошел к нему, встал на колени и прошептал на ухо:

— Что случится с Добрым Народом в Судный День?

Не знаю, ожидал ли он услышать ответ, но, Богом клянусь, он его получил!

Глаза старика широко раскрылись, и он приподнялся. Священник аж отшатнулся.

— Отец, — сказал старик. – Странно, но я сам об этом только что думал!

— Рад слышать, — отозвался священник. – А ответить на этот вопрос вы могли бы?

— Мог бы.

— Так ответьте, будьте добры.

— Отвечу…

— Да чтоб те…, — он хотел выругаться, но сдержался, молодец. – Во имя Господа нашего, скажите мне, что знаете.

После минутного молчания умирающий пристально посмотрел на священника и сказал:

— Вот что я скажу вам, отец: если хоть одна капля крови найдется в их венах, Добрый Народ узреет Господень лик.

— Что?..

— Одна капля крови, Отец. Вот и все.

Голова его упала на подушку. Он умер. Священник прочитал над ним заупокойную молитву и поспешил на кухню. Сделал знак викарию, и они отправились оттуда восвояси, оставив остальных недоумевать – и чего приходили?..

Вышли они за ворота и повернули направо, к Крушину. К дому. Повозка их так и стояла посреди дороги. А перед самым носом у лошади – тот человек. Он поднял руку.

— Ну что ж, отец, — сказал он. – На сей раз – добыли ответ?

— Добыл, но не уверен, что он вам понравится. Мне он показался бессмысленным.

— Ооох! Не тяните!

Он шагнул было к ним, но священник вытянул руку:

— Нет-нет! Не надо ближе. Стойте, где стоите, и я вам отвечу.

Чужак отступил на пару ярдов, но его морщинистое лицо они видели ясно.

— Скажи мне!

— Он сказал… Он сказал: «если хоть одна капля крови найдется в их венах, Добрый Народ узреет Господень лик». Вам это о чем-нибудь говорит?

— Одна капля крови, — повторил незнакомец. – Всего одна капля?

Он пристально взглянул священникам в лицо, и оно испугало их – выражение его глаз. Они подумали: сейчас что-то будет… нехорошее. Но нет. Человек этот всего лишь положил свою скрипку на дорогу, а поверх нее – смычок, легко и бережно. А когда выпрямился – они так напряженно всматривались в его лицо, что не заметили, как его рука медленно-медленно подбирается к поясу. Отпрыгнули только тогда, когда он выхватил кинжал. Думали, сейчас на них кинется. Но ничего подобного! Он держал его в вытянутой руке и задумчиво так кивал в такт своим мыслям.

А потом, не успели они опомниться, взял да и вонзил кинжал с размаха себе в грудь. А потом снова. И снова. Раз двенадцать подряд. И ни капли крови! Вместо крови из ран потекло что-то такое густое и зеленое… вроде яблочного пюре, прости Господи.

Он посмотрел на клинок, потом на них. И швырнул кинжал куда-то в темноту. Обернулся, и они увидели, как яростно теперь горят его глаза. Что-то… что-то в них было такое, с чем им знакомиться ближе не хотелось.

— Отец, — сказал он. – Последние пять тысяч лет и даже больше мы – мой народ и я – странствуем по дорогам Ирландии. И за все это время мы не причинили вреда ни одному человеку – ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, никакому живому существу. Только играли для них в темноте свою музыку. И все. Но теперь, святой отец, не будет больше музыки.
Он подошел к скрипке со смычком, оставленным на дороге, и сплясал на них яростную джигу – одни щепки остались.

— Не будет больше музыки, отец. А вот это – будет.

Он сделал шаг в темноту, поднял брошенный кинжал и показал им.

— Идите домой. Расскажите своим людям, что видели и слышали сегодня ночью. И скажите, что не будет пощады тем, кто попадется нам в темноте. Что терять, если никогда нам не узреть Господа? Это первое и последнее предупреждение, передайте его, как полагается, Отец.

С этим он повернулся и исчез в темноте.

Ох и перепуганные мчались они домой, скажу я вам. Мчались – это громко сказано, впрочем. У бедной лошадки тряслись ноги, и вся морда у нее была в мыле. Со страху. Не зря говорят – лошади чуют, когда Иной Мир рядом. Им ее в поводу домой вести пришлось. Не знаю, забрали ли они повозку или там бросили. Домой они вернулись совсем не теми людьми, какими были утром. Без лишних разговоров они отправились в постель. Им было о чем подумать!

Молчали они об этом до самой воскресной мессы в крушинской церкви в одиннадцать часов. Ее служил наш священник.
Люди собрались и ждали, пока он начнет. Но уже тогда, сидя или стоя на коленях в ожидании, они заметили: что-то не так. Вы знаете, наверное, сами, как оно бывает в церкви: ничего особо не меняется от недели к неделе. Пока из ризницы не вышел священник, они не понимали, что изменилось, а тогда заметили: у двери стоял стул. Но это не все. Вслед за священником вышел викарий, а потом – мальчишки-алтарники. Это было необычно, потому что викарий свою мессу в тот день уже отслужил.

Теперь прихожане смотрели на них во все глаза, пытаясь угадать, что за совместная служба такая? Но приходской священник начал как обычно: «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…». Ну, вы помните эти старинные латинские молитвы, да? В общем, ничего необычного. До самой проповеди.

Наш священник не только пить не умел, но и проповеди читать. Безнадежное дело. Совсем. Я слышал, когда он начинал говорить, люди засыпали, и так – каждое воскресенье. А кто сидел подальше, те и вовсе сворачивались клубочком на скамейках. А церковные скамейки ой жесткие!

Но в это воскресенье никто не спал. И даже не зевнул ни разу. Потому что он рассказывал им о недавней ночной встрече у Сунна Кросс. А на стульчике у двери ризницы сидел викарий и кивал, подтверждая каждое его слово. Говорите что хотите, но разве два священника могут лгать? Один – еще куда ни шло. Но двое – невозможно! Не верю, несмотря на все те неприглядные вещи, которые мы слышим о нашем священстве в последние годы.

В общем, он им все рассказал, до последнего слова. Человек, от которого я все это слышал, говорил, что ничего жутче он в жизни не видел: у людей волосы на голове шевелились от ужаса. Это даже и забавно было – если взглянуть на лысых старичков, у которых дыбом встали последние волосы над ушами! Но, скажу я вам, в конце службы, когда прозвучало последнее благословение и люди стали расходиться, добрая треть прихожан осталась сидеть как примерзшая! Он их напугал до… сами знаете, до чего.

Недурно для человека, который не умеет читать проповеди, ха!

Ну, конечно, весть разлетелась по всем приходам. И до графства Голуэй докатилась, и до Типперэри, и до Лимерика, и дальше. После этого в той части Ирландии по ночам гулять перестали. Говорят, до такого дошло, что пабы сельские прогорали – как стемнеет, ни одного посетителя! Их владельцы стали перебираться потихонечку в Англию, кто поездом, кто морем. А то и в Америку. Даже в Землю Ван-Димена (совр. Тасмания) – а ведь, скажу я вам, туда ирландца калачом не заманишь. Здесь, в Клэре, пабы продавали за бесценок, за сорок фунтов – и еще никто брать не хотел! И только в конце пятидесятых, когда машин стало побольше, люди снова начали путешествовать по ночам. Потому что люди, вы не хуже меня это знаете, храбрые, когда от фар светло и, может быть, радио играет…

Я знаю одно: верьте, не верьте, а на той дороге неладно. Я по пути домой частенько проезжал затемно на велосипеде мимо того куста боярышника, где священник с викарием повстречали чужака. И всегда у меня на сердце становилось спокойней, когда этот куст наконец оставался позади.

Реклама