Корректор

В соавторстве с Алексеем Муном.

В тот дом я забрался ради Ксю. Ей для какой-то фотосессии понадобился кадр: мусор и битый кирпич, а на окне – клетчатые занавески и горшочек с геранью. Никогда не понимал подобного.
Бывают такие заброшки – в самом центре. Туго упакованные в алюкобонд и стекло торговые центры, солнце в витринах, и вдруг из-под колышущегося на ветру синего строительного тента – косые кресты дранки сквозь облупленную штукатурку и провалы слепых окон.
В такой дом я и полез на разведку.
Снаружи – зимняя яркость неба, и Ксю ждет с мороженым. А тут под ногами хрустят осколки грязного стекла. Я непроизвольно засунул руки поглубже в карманы, прошелся по комнате,
Под грудой тряпок в углу что-то завозилось, на свет высунулась любопытная усатая мордочка. Крыса-крыса, хочешь фотосессию? Хотя Кся может и не оценить. Я собрался шугануть зверька, да так и замер, шатко кренясь на одной ноге.
Голоса.
В соседней комнате раздавались приглушённые голоса – молодые, старые, странные. Бомжи?.. Вот не хватало. Я осторожно опустил ногу на скрипучие доски. Прислушался.
— А что поделать, если я так устроен? – небрежно растягивая слова, произнес кто-то. – Сидеть на месте, мхом обрастать? Без меня. Или мы играем, или я поехал.
— Города тебе не жалко, — то ли спросил, то ли обвинил кто-то другой.
— А чего с ним сделается? – легкомысленно огрызнулся первый.
Кто это?.. В стене темнела дыра, и я сам не заметил, когда успел подобраться к ней. Прижимаясь лопатками к пыльной дранке, заглянул в соседнюю комнату.
У крохотного костерка сидели кружком пятеро… Нет, шестеро. И была это самая странная компания, что мне приходилось видеть.
Менеджер с полосатым галстуком на шее. Напротив него – совершенно обычный мужик в распахнутой дубленке (а ведь не зима еще), этакий усредненный прохожий. Рядом классический патлатый стрит в пыльной косухе валялся на растерзанной картонной коробке, раскинув руки. На сгибе локтя пристроилась ободранная гитара, вся в рисунках и наклейках. За ним, привалившись спиной к бетонному блоку, сидел бомж, по самые глаза заросший сивой бородой. И еще двое устроились чуть в стороне от остальных. Подростки, один темноволосый, а второй светлый чуть ли не в седину. Бисёнены-близнецы из бесконечной манги, которую с бесконечной увлеченностью читала Ксю. Неправильные какие-то. Словно с одного человека два разных художника рисовали.
— Нет, ну сколько можно? — проговорил Стрит, продолжая созерцать потолок. – Я всё, что мог, уже сделал. Не помогло.
— Нас слишком мало, — прошелестел один из неправильных близнецов.
— Нужен ещё один, а его нет, — добавил второй.
Голоса их были совершенно одинаковыми.
— Как же нет? – скрипуче возразил Бомж. – Мил человек, выйди к нам!
Секунду я помедлил, чувствуя, как с оттяжкой колотится сердце. А потом пригнулся и полез в дыру.

Ксю я потом сказал, что в заброшке оказалось грязно и мерзко. Она внимательно посмотрела на меня снизу вверх, а потом широко улыбнулась и кивнула – мол, грязно, так грязно. Она больше ни о чем не спросила, а я ничего не сказал.

Дома я взял со стола первый попавшийся листок — им оказалась платежка за свет — и начал набрасывать список.

— Это такая игра, — объяснял Прохожий. – Энкаунтер, знаешь? Вот типа этого.
Про «энкаунтер» я знал поверхностно. Это и правда было часто связано с заброшенными зданиями, разгадыванием загадок и выполнением заданий на хромую логику.
— Всё просто, — прервал мои размышления Стрит. – Есть несколько мест, надо их найти, чего-то в них сделать, а в финале получить приз. Для всех нас.
— Какой приз? — спросил я зачем-то. Вместо того чтобы развернуться и валить подобру-поздорову.
— Пустяковый приз, пустяковый, — успокоительно проскрипел Бомж.
Был он нечесан и необут, сидел, скрестив ноги со спущенными носками, но пахло от него пронзительной озоновой свежестью.
— Приз нематериален, — сказал Менеджер, с мефистофельской усмешкой поправляя галстучный узел под горлом. – Своего рода личное достижение.
— Надо найти его, мы не знаем, как он выглядит, мы не знаем, где он находится, мы не знаем, как…
Это заговорили разномастные близнецы. Я не успевал понять, когда замолкал один и вступал другой.
— Кто вы такие? – вырвалось у меня.
Теперь они заговорили все разом, перебивая друг друга. Собственно, на вопрос никто не ответил, зато я узнал, что живут они в городе, живут давно, и время от времени развлекаются такими вот играми. В игре каким-то непонятным мне образом распределялись права на город – ничего себе ставочки у фриков из заброшенного дома. А ещё им нужен был сторонний человек, который бы занимался поисками… неизвестно чего. Сами они великодушно брали на себя роль консультантов.
— Мы уж тебя не забудем, — втолковывал мне Бомж, благоухая грозой, — отблагодарим как следует…
— И чем вы меня отблагодарите? — не выдержал я.
— Да тем, чего тебе не хватает.
— Всего мне хватает.
Сказал и осекся.
Здравого смысла мне не хватает – раз до сих пор сижу тут с ними.
Или просто смысла.
Ощущение ускользающей потери. Оно всем, наверное, знакомо, но меня в последнее время утомило. Живешь – по кругу ходишь… Может, он об этом?
— Понял? — спросил Прохожий, заглядывая мне в глаза сквозь пляшущий огонь. – Вижу, понял.
Я помотал головой.
— А если откажусь?
Они молча рассматривали меня – шестеро старых, молодых, разноглазых и разномастных в свете неверного пламени. Потом Стрит ответил:
— Ничего не случится.
И, помедлив, уточнил:
— Никогда не случится. Вообще.
Я отчетливо увидел, как глаза близнецов медленно меняют цвет – у тёмного линяя в серый, у светлого – в карий. Они поймали мой взгляд и хором негромко рассмеялись.
— А против кого играем? — спросил я.
— Сами с собой играем, сами с собой… Ну, согласен? Если да, то мы тебе сейчас накидаем подсказок.
Подсказочки у них были… Менеджер порекомендовал обратиться к Чудодею. В приемные часы. Стрит сказал, что дорогу лучше всего переходить по зебре, которая появляется в сумерках. Прохожий глубокомысленно заметил, что зеленого инопланетянина надо огибать по часовой стрелке. Бомж, вскинув на меня слезящиеся голубые глаза, поведал, что безголовая невеста мне непременно поможет. Близнецы переглянулись и радостным хором подытожили: «И не забудь о семицветиках на ветру».
Я честно слушал весь этот бред. Слушал и кивал. Наконец они замолчали, и тогда я встал и медленно двинулся к выходу – не к дыре, через которую забрался в комнату, а к нормальной двери в дальней стене. За дверью оказалась лестница — кривая, изломанная лестница в квадратном колодце, с широким пролетом посредине, из которого дышал сухой ветер, отчего-то пахнущий хрустким снегом, и давленой рябиной, и столь любимой Ксю геранью… Уже перешагнув порог, я обернулся, собираясь что-то сказать им – попрощаться, может быть, не знаю.
В гулкой пустой комнате, меж кирпичей, уложенных кольцом, танцевал костерок.

Список на обороте платежки выглядел так:

Чудодей (в приемные часы)
Безголовая невеста
Зеленые (?) инопланетяне (?!)
Семицветики
Зебра

Больше всего в этом списке меня беспокоила безголовая невеста.

Я думал, что достаточно будет выспаться, но утро не принесло ни понимания, ни облегчения. Шестеро в заброшенном доме не шли у меня из головы. Мне казалось — мир смазался и потускнел, зато они оставались очень… конкретными. Я ходил на лекции, сидел за компом, включив очередную игрушку и тупо таращась в стартовое меню.
Я не мог им верить. И не верить – не мог.
«Ничего не будет».
Через пару дней я поймал себя на том, что присматриваюсь к зебрам уличных переходов.

Это было в тот вечер, когда мир снова постраннел. Вот я иду по обледеневшей улице – переменчивая приморская осень успешно имитирует зиму. Пахнет сырым морозом, китайской едой из забегаловки на углу и почему-то – ржавым металлом. У входа в кинотеатр переминается на брусчатке нелепая ростовая кукла. Аниматор. Вот уж кому сейчас не холодно во всех этих слоях поролона. Волшебник в долгополой мантии дешёвого китайского бархата, из-под которой торчат мятые джинсы. Перекошенная верхушка остроконечной шляпы треплется на ветру.
Он кидается мне наперерез. Резво так. Я невольно ускоряю шаг и сую руки поглубже в карманы, надеясь увернуться от пачки глянцевых листовок. Аниматор упорно трусит за мной, по-утиному переваливаясь с боку на бок. Плюх-плюх по брусчатке.
Вроде бы никого таким шагом догнать невозможно, однако у него – получается.
— Тебе чего? — спрашиваю я, вглядываясь в сетчатое окошко под плюшевым подбородком. За сеткой я не вижу его глаз. Это нервирует.
Кто там? Парень, девчонка? Он молчит, возвышаясь надо мной – гигантская мягкая игрушка. На миг мне кажется, что в костюме вообще никого нет. Толпа обтекает нас, то и дело задевая локтями и углами сумок.
— Я тебя знаю?
Он все так же молчит, только медленным движением поднимает к груди свои бумажки. Сейчас размахнется и швырнёт за спину, на кого бог пошлёт. Как букет. Свадебный.
— Ладно, давай сюда, — говорю я.

Я чуть не выбросил её в урну, эту бумажку. В последний момент взгляд зацепился за фигурные буквы по верхнему краю.
Это была реклама магазина. “Чудодей, пн-вс, 11.00-18.00”. И адрес.
Я развернулся и побежал туда, откуда пришел, мимо плюшевого волшебника – он напутственно помахал мне – мимо кинотеатра, дальше, дальше, к старинному зданию, серому и суровому даже после реставрации. Толкнул обеими руками неудобные двустворчатые двери, оставшиеся с тех времен, когда это был не торговый центр, а торговый дом, выстроенный парочкой предприимчивых немцев.
Так.
И где же тут сидит чудодей, который принимает с 11 до 18?..
Магазин-то я нашел. Но не думал, что там будет продаваться косметика и бытовая химия. Мне представлялся закуток, торгующий музыкой ветра и ароматическими палочками. А тут – несколько беспощадно освещенных залов и всепобеждающий запах стирального порошка.
Может, в отделе парфюмерии?..
По отделу этому я без толку прослонялся с полчаса, и каждая девочка-консультант сочла своим долгом спросить, что меня интересует.
А Чудодей нашелся в отделе декоративной косметики. Нашлась. Совершенное воплощение идеи продавца-консультанта. Пригламуренная кысь с ровной шелковой челкой.
— Вас что-нибудь интересует? – спросила она, когда я с ней поравнялся.
— Интересует, — медленно сказал я, глядя на ее ноги. Стройные, с длинным нейлоновым бликом от колена до щиколотки.
— Я слушаю.
— Меня интересует… (ну, посчитает меня идиотом, и ладно) …кто здесь Чудодей.
— Я, — невозмутимо ответила она.
А вдруг она и вправду просто идеальный консультант с индивидуальным подходом к клиенту?.. Я набрал воздуха в грудь:
— Два анимешника, один бомж, один стрит и один офисный хомячок. Еще мужик с улицы. Знакомая компания?
Она склонила голову набок. Качнулась челка над внимательными глазами.
— Обычно их бывает семеро.
— На этот раз шестеро было.
Она с пристальным вниманием всмотрелась в меня, недоверчиво качнула головой. Сверкнули золотые капли в ушах.
— Пройдемте.
В тесной подсобке за витринами она присела на краешек стола и аккуратно развернула мой смятый список. Я ждал ее вердикта, неловко втиснувшись между столом и вешалкой с пуховиками.
— Хм. – Хищный коготок тронул бумагу. – Зебра – это просто. Точки скока.
— Какие точки? – переспросил я.
— Ночные переходы, — участливо объяснила она и криво улыбнулась розовым ртом. – Разбросаны по всему городу, открываются по ночам. Войдя через одну точку, можно выйти из другой, если ожидания системы совпадают с твоим желанием. Если знаешь, куда хочешь попасть, а переход не против, он выведет тебя на другую сторону вечера.
Мне захотелось зарыться в пуховики с головой.
— Скоки не скрываются. В темноте их выделяет свет. Придется поискать, но ты найдешь. Пустышку же ты увидел.
— Какую пустышку?
— Какого. Плюшевого и в шляпе. Это мой Пустышка.
Я вспомнил бездонную черноту в окошке под подбородком «волшебника» и запоздало поёжился.
— Идем дальше. Семицветики. Это такие индикаторы. Если суть человечья, индикатор выдерживает посолонный спин, если нет – противусолонный.
Она покосилась на меня. Глаза ее смеялись. У меня возникло подозрение, что она на ходу сочиняет эти идиотские термины. Забавляется.
— Говоря проще, в обычных условиях семицветик крутится по часовой стрелке. А если семицветик возьмет в руки кто-то… ну скажем – из Близнецов, направление вращения изменится.
— Они правда не люди? – вырвалось у меня.
— Будем считать, этого я не слышала. Следующий у тебя… Зеленый инопланетянин – зря поставил множественное число. Даже представлять не хочу, что было бы, окажись таких придурков двое. Пешком ты до него в жизни не доберешься, а вот скоком – шансы есть. Выходя на зебру, представь себе… — Она на секунду задумалась. – Ну да, именно зелёного инопланетянина.
Она замолчала, задумчиво рассматривая меня поверх листка.
— Мне сказали обходить его по часовой стрелке, — вспомнил я.
— Правильно сказали, — согласно качнулись крашеные ресницы.
— А если по-другому? Что будет?
— А ничего не будет, — смутно знакомой фразой отозвалась Чудодейка.
И разъяснила:
— У тебя, по крайней мере, точно.
Теперь мы помолчали вместе. Первой заговорила она.
— Про Чудодея объяснять не надо. А про безголовую невесту я, признаться, и не знаю. Какая-то новая переменная. Может быть, зеленый тебе чего-нибудь подскажет, хотя я бы на твоем месте его оставила на крайний случай. В любом случае, стоит начать с поиска зебр. Тут я тебе не помощница – мои скоки тебе не подойдут. Каждый их сам ищет.
Она сложила листок пополам и протянула мне. Я помялся и всё-таки спросил:
— И что я… ну, должен вам теперь?
— А ничего, — усмехнулась она. – Первый раз бесплатно. Рекламная акция.

Ксю почти ничего не пришлось объяснять. Она приняла условия игры как данность. Поверила или нет, не знаю, но приняла. Она вообще такая – кришнаиты, шахматисты, собачьи приюты и чайные церемонии, лишь бы интересно и с пользой миру. Может, потому мы так и сдружились – радовал меня ее невозмутимый энтузиазм.
Мы бродили по улицам до темноты, высматривая проклятые зебры. Грелись в дешевых кафешках и снова выходили в студеные сумерки. Зебры были разные: полустертые, свеженамалеванные, со светофорами и без… И непонятно было, как отличить нужную от обычной. От холода и накопившейся усталости начинало казаться, что мир остекленел и отдалился.
— Поехали по домам, — сказал я наконец.

Я отхожу, выглядывая на сей раз не зебру, а автобус, и тут Ксю окликает меня каким-то новым голосом. Оборачиваюсь – она стоит, нахохлившись, в дальнем конце остановки. Стоит и смотрит… куда?
Когда я подбегаю, она поднимает на меня синие от сумерек глаза:
— Смотри!
Я смотрю. Торговый центр. И что?..
Центр светится изнутри, одно из окон закрыто жалюзи, и лучи, пробиваясь сквозь узкие щели, ложатся на дорогу нечеткой, размытой зеброй. Она пересекает проезжую часть наискосок и уходит куда-то к железнодорожным путям, к вокзалу. И в ней есть что-то тревожащее, как будто она должна лежать чуть иначе, правее или левее… Потому что никакая это не тень жалюзи, это… Вот оно!
— Сумеречная зебра, — с тихой гордостью сообщает Кся. – Это ведь она?
Она, больше нечему. А ведь мы бы сейчас уехали, и…
— Какая же ты у меня молодец, — говорю я. – Какая ты молодец!
Сгребаю ее в охапку и чмокаю в нос.
— Пошли? – говорит она, как только я опускаю ее на землю.
Приехали.
— Ксюш… Я пойду один.
— Почему?
— Потому что я не знаю, куда иду.
Ксю обидно, а мне страшно не успеть. Вдруг зебра исчезнет?..
— Ксю, ну я расскажу все потом… Ты езжай домой. Вон 98-й твой подошел.
Она молчит.
Мне некогда уже объясняться. Я осторожно, будто на тонкий лёд, ступаю на зебру. Световая полоска тихонько вздрагивает.
И я оказываюсь на другой стороне вечера.

На другой стороне вечера – утро. И центр города. Самая его высотная точка, пожалуй. Здесь ветрено и почти безлюдно. Утренний город амфитеатром спускается к морю: крыша за крышей, лесенка за лесенкой. Архитектурный хаос, дымчато-серые деревья, а за всем этим – блеск залива и силуэты военных кораблей. Где-то справа – спуск к площади, где-то слева – фуникулер, закрытый на ремонт… Многоуровневое пространство моего города. В тот момент я очень остро ощущаю его своим. Это какая-то несообразная моменту, но очень ясная мысль. Вторая мысль: почему я тут?.. Вернее – зачем?
Я бесцельно бреду по обочине шоссе.
Останавливаюсь.
На крыше какого-то здания, почти вровень с дорогой, среди битых кирпичей и бутылок – белое платье. Ветер здесь такой, что тяжеленный подол колышется, подметает рыжую кирпичную пыль. Какой идиот выставил на крышу безголовый манекен в свадебном наряде?
Вспоминаю, как это выглядит, если смотреть снизу, с проспекта. Домики амфитеатром, выше – вывеска «Свадебный салон» на полфасада, а над ней, совсем белоснежное издали, маячит это самое платье.
Издалека не видно, что оно все в копоти. И что у манекена нет головы.
Я осторожно перепрыгиваю на крышу и, хрустя осколками, подхожу вплотную к манекену. Прикасаюсь к пыльному платью. Говорю:
— Холодно тебе тут, наверное…
Отвожу взгляд от манекена. Город внизу расплывается, глаза слезятся от ветра.
Шорох.
Шорох платья по битым стеклам.
Оборачиваюсь.
Она стоит на самом краю крыши, спиной к городу, и осторожно отряхивает платье. Смотрит на меня. Слава Богу, ей есть чем смотреть. Голова на месте, это здорово, это просто чудесно.
Подол приподнимается, шаг, второй, и она оступается, тихо ахнув. Опускаю глаза. Она стоит босиком, поджав маленькие пальцы, на крыше, усыпанной битым стеклом.
Правильно. Зачем манекенам обувь?
Перевожу дыхание и боком, боком – к противоположному краю крыши, огибая ожившую куклу по широкой дуге.
— Погоди…
Неуклюже, не отрывая от нее глаз, отступаю к дороге и спрыгиваю на обочину.
— Погоди, я же босиком…
Рассветные лучи разбегаются по серым стенам. Мерцают на краях бутылочных осколков. Солнце выглянуло из-за туч как раз за ее спиной, теперь она – черный силуэт, только волосы горят золотом.
Девушка. Живая девушка.
Ага. Заколдованная невеста, которую украли прямо со свадьбы, превратили в манекен и оставили на крыше ждать спасителя.
— Извини… – выговариваю я.
И – ускоряя шаги, прочь, прочь. Лоб под шапкой весь мокрый, удары сердца отдаются в горле. Не зря я в детстве боялся манекенов в витринах. Особенно безголовых.
— Погоди!
Я оборачиваюсь. Она тоже спрыгнула на дорогу и смотрит на меня огромными глазами. Какой это, к черту, манекен. Девушка в свадебном платье. «Труп невесты» Тима Бертона…
— Х-холодно, — выдыхает «труп невесты» сквозь зубы. — Вызови мне такси, пожалуйста.
Я молчу. У меня кончились все слова.
— Я деньги верну, — уточняет она.
Она босиком. Она в свадебном платье на бретельках и шёлковых перчатках. Ох ты ж…
Я медленно-медленно подхожу к ней вплотную и говорю, бравадой задавив ростки детского ужаса:
— Иди на ручки, невеста. Тут до «Belle» два шага. Будем тебя греть.
Пока я дотащил ее до кафе, вслед нам минимум по разу обернулись все ранние прохожие. Она мелко тряслась у меня на руках и улыбалась. Улыбалась… В «Belle» мне самому стало смешно. Нервы сдали, наверное. Прямо с невестой на руках я подошел к стойке и сообщил:
— А мы сегодня Хэллоуин празднуем.
— Ясно, — ответил невозмутимый бармен. — Что заказывать будете?
— Капучино, — спокойно сказала она. И ещё, когда я опустил ее на угловой диванчик у окна:
— Меня Олей зовут.

Странный вышел у нас разговор.
— Долго ты?.. Ну… — спросил я, смутно припоминая, что видел манекен в белом платье ещё в прошлом году.
— Два года, — тихо сказала Оля. – Наверное, и дальше бы там торчала, если бы не ты.
Я вопросительно взглянул на нее.
— Да я сама не понимаю… что это было, — словно оправдываясь, сказала она. — И почему.
Я промолчал.
— Это как фотопроект, застывшее время. Кто-то каждый день с утра ставит камеру на одно и то же место. И снимает – как желтеет листва, оголяются деревья… Падает снег. На площади появляется елка. Только камеры нет, а вместо нее стоишь ты. Тебе не холодно, тебе плевать на дожди. Просто очень спокойно.
— Как во сне? — осторожно спросил я.
— Как в могиле.
Глаза у нее были совсем сухие — странно и почти жутко. Разбивая паузу, я спросил:
— Тебе не странно, что я тебя не боюсь?
— Странно?.. Не знаю. Мне уже ничего не странно, наверное.
Снова пауза. Потом я спросил напрямик:
— А что ты теперь будешь делать? Жениху своему позвонишь?
Оля не ответила. Сидела, смотрела в чашку, размазывала ложкой коричное сердечко по молочной пене. Потом негромко сказала:
— Он, наверное, уже другую нашел.
— Ну, родители-то другую дочь не нашли.
— Родители… Я сейчас подруге позвоню — лучше сначала подруге. К ней поеду.
— Ко мне поедешь, — сказал я. И сам удивился тому, что сказал.

У меня, в тесной комнатушке с окном, выходящим на склон, она осмотрелась и первым делом принялась через голову стягивать платье.
Я отвернулся. Потом подумал, какого черта. Подошел и стал помогать ей разоблачаться. Молния на спине заедала.
— Дай футболку какую-нибудь, — буднично попросила Оля.
Она была по-спортивному тонкая. Как гимнастка. И загорелая – старым-старым, двухлетней давности, майским загаром. Жутковато стало при мысли, что этому загару действительно два года.
Я достал свои летние штаны и черную футболку, молча вручил ей. Сгреб платье в охапку и пошел к двери.
— Ты его куда? – спросила Оля, натягивая футболку. Она и раздевалась, и одевалась так, будто меня здесь нет. Или будто мы сто лет знакомы, что то же самое, по сути.
— В мусорный бак, — ответил я. – А что, не надо?
— Не, все правильно.
Когда я вернулся, оказалось, что она спит, вжавшись в спинку дивана. На меня вдруг навалилась усталость – как будто догнала ночь, сжавшаяся в один переход через дорогу по световым полоскам сумеречной зебры. Я сел прямо на пол и невесело задумался о том, кто все-таки спит на моем диване. Девушка Оля? Или не девушка Оля? Или вообще не человек? Не знаю, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше. Когда мы сидели в кафе, например. Балансируя на грани неверной дремы, я всё думал, думал, внутренне замирая…
А потом меня разбудил её плач, и я успокоился.

Я проснулся часа в два дня, невыспавшийся и разбитый. На кухне Оля варила кофе, шумела вода.
— Доброе утро…
Почему-то я не решался ничего у нее спрашивать. Она была слишком отстраненная. Какая-то внутренняя неподвижность осталась в ней от пластиковой куклы в свадебном платье.
Мы обедали бутербродами. Я молча смотрел, как она ест, аккуратно стряхивая крошки в тарелку, и думал, что надо одолжить у Ксю каких-нибудь шмоток. Да и извиниться не мешало бы — я так и не позвонил ей. Но столько всего придется объяснять… Я решил, что позвоню вечером.
Оля смотрела, как я одеваюсь.
— Я скоро, — пообещал я. – Тут магазин неподалеку.
Улица встретила меня промозглой сыростью.
И звонким возгласом.
— Эй, привет!
Дорогу мне преграждал темноволосый анимешник из заброшенного дома. Второго нигде видно не было.
— Привет, — осторожно ответил я. – Ты чего здесь?..
— Ты нашёл невесту, — сказал он и расплылся в клычкастой улыбке.
— Нашёл, — медленно кивнул я, пытаясь сообразить, откуда ему об этом знать.
— Это же здорово! Скоро у тебя всё получится.
— Что получится?
— Всё получится, — он тряхнул лохматой головой.
— Я всё равно не понимаю… — начал было я, но он вдруг стремительным движением прижал палец мне к губам.
Странное это было прикосновение. Словно порыв ледяного ветра, вбивший слова обратно в глотку.
— Тихо, сейчас начнется, — прошептал он, с азартным ожиданием воззрившись на другую сторону дороги.
Я невольно посмотрел туда же.
Шумные таджики в оранжевых жилетках, сверкая отражающими полосами на плечах, пытались завести компрессор с бочкой. Самое время асфальт класть, ага. У обочины стояла небрежно припаркованная «тойота». Рядом присел на корточки задумчивый мужик в кожаной куртке. Двигатель замерз?..
Больше на той стороне дороги не происходило ничего. Я снова взглянул на близнеца.
— Ты чего стоишь? — нетерпеливо спросил тот.
— А в чем дело?
— Спроси у этого типа, сколько времени. Быстрее, его же убьёт сейчас!
— Что?!
Мужик на моих глазах извлек из-под машины ржавую паяльную лампу и принялся колдовать над ней. Он это что, серьёзно?
Я неуверенно двинулся через дорогу, сам не замечая, как ускоряю шаг. Я уже видел, что из-под компрессора расползается темное пятно. Да у них же бак пробит, идиоты…
Я побежал. Едва проскочил перед капотом катящегося по наледи «ниссана». Из кабины меня обматерили. Опасность, грозящая мужику с «тойотой», становилась всё реальнее. Искрила уже. Я прямо видел всполохи этих искр. Веселеньких таких, новогодних.
— Простите!
Он вскинул глаза и с досадой уставился на меня.
— Сколько времени? — ляпнул я.
Он поднялся, не выпуская лампу, и попытался оттянуть вверх рукав на левом запястье. Едва заметная искра проскочила в недрах ржавого сопла. Сама по себе. Лампа включилась, выбросила яркий сноп пламени. И мужик ее выронил.
Прямо на край темного, резко пахнущего пятна от компрессора.
Дизель вспыхнул весь, сразу. По льду заплясали синеватые язычки. Таджики бросились врассыпную. Я схватил мужика за рукав и поволок прочь, оглядываясь на разворачивающийся за спиной хаос.
Первым взорвался старенький компрессор. Струйка пламени скользнула с земли ему в подбрюшье. Вспух шар рыжего огня с чёрными прожилками. Нас швырнуло на землю.
Время растянулось как в гонконгском боевике, я всё падал и падал. Вот водитель «ниссана» рвет руль вбок, но перед капотом его на миг возникает светловолосый близнец – и внедорожник боком выносит на горящий лед. Из передней двери вываливается водитель и бросается прочь. В его машину, проскользив заблокированными колесами по льду, влипает следующая – тупоносая красная малолитражка…
Мы с мужиком наконец падаем и, не сговариваясь, начинаем отползать от дороги. Позади нас стонет металл, хрустко разлетается стекло, визжат тормоза, поднимается крик. Люди разбегаются… В головной части завала поднимаются клубы стремительно густеющего чёрного дыма. «Щас рванет», — говорит мужик, завороженно глядя в ту сторону.
… Ох, как оно рвануло. Во дворах хором заверещали автосигнализации. Я медленно встал и, ухватив за куртку, поднял мужика на ноги.
— Это что же? — спросил он, беспомощно глядя мне в глаза. — Это как?
— Повезло, — сухо ответил я и, вколачивая каблуки в хрупкий лёд, зашагал обратно, по широкой дуге обогнув место аварии.
Они ждали в подворотне. Поклясться могу, что именно ждали, а не прятались. Глаза их радостно сверкали в полутьме под аркой.
Я подошел к Близнецам вплотную и сгреб черноволосого за воротник.
— Это что сейчас было?
Он посмотрел на меня снизу вверх. Легкий и воздушный. Казалось, я могу поднять его одной рукой.
— Краси-иво, — протянул он и негромко засмеялся.
Я чуть его не ударил.
— Вон там осколки легли в узор, видишь? — спросил светлый, выглядывая из подворотни на дорогу.
— Да не бойся, — неожиданно серьезно сказал темный, не пытаясь вырваться. – Там все целы.
— Люди могли погибнуть! — почти заорал я. – Ты же меня…
Ты меня сделал – нет, не причиной аварии. Хуже. Ты меня сделал звеном в цепи дурных совпадений. Это неправильно, это так неправильно… но почему? Я не знал, почему.
— Вот же ты зануда, — с чувством сказал тёмный. – Вспомнил?
— О чем?
— Значит, не помогло, — грустно констатировал он. – Смотри, семицветик.
Я посмотрел.
Он торчал на обочине дороге у выхода из подворотни. Бумажная вертушка на палочке, раз сто вымокшая под дождем и снова просохшая. Легкий ветерок медленно проворачивал лепестки против часовой стрелки. Я отпустил Близнеца. Наклонился, выдернул ножку из примороженной земли.
Разноцветные лепестки дрогнули и остановились.

Домой я вернулся ближе к вечеру. Взъерошенный, злой, с вертушкой в одной руке и огромным пакетом в другой. Никогда еще не покупал так много женских тряпок сразу. Да и мало не покупал, если честно.
Оля открыла мне дверь и, скользнув равнодушным взглядом по пакету, задержалась на вертушке.
— Что это? — с легким любопытством спросила она. Хмурое красивое лицо чуть просветлело, и я тоже оттаял. Дурашливо ответил:
— Семицветик. На балкон поставлю.
— А тут балкон есть?..
Повисла короткая пауза. Я стоял, забыв отдать ей пакет, и соображал. Балкон. Ну у меня же есть балкон. Я же курить туда бегал.
Когда-то.
Давно.
Оля смотрела на меня вопросительно.
— Перепутал, — медленно сказал я.
События недавнего прошлого спешно выстраивались в голове. Как солдатики по команде — раз, два, стройный ряд… Ну да — это в предыдущей квартире у меня был балкон. Я совсем недавно переехал, не привык еще…
Отпустило.
— Вроде все купил, — я сунул Оле свою «добычу». Она ушла в комнату переодеваться, даже не заглянув в пакет. И хорошо – не было у меня уверенности в своем вкусе.
Надо было проверить одну штуку. Семицветик. Почему-то казалось, что это важно – остановившиеся лепестки. По дороге до дома они так ни разу и не дрогнули. Я прошел, не разуваясь, в кухню и распахнул настежь форточку. В лицо мне дохнуло ранней недоброй зимой. Я подставил вертушку под ледяной сквозняк.
Лепестки не шелохнулись.
Когда зашла Оля в своих обновках, я сидел под окном с семицветиком в руках.
— Не вертится, — устало констатировал я, подняв на нее глаза. – Даже на ветру.
Потом спохватился и добавил:
— Тебе идет.
Она не ответила, непонимающе разглядывая вертушку. Потом протянула руку и коснулась пластикового стебелька. Я разжал пальцы.
— Ну вот же…
Лепестки, медленно наращивая темп, принялись вращаться по часовой стрелке.
— Погоди. Дай обратно.
Я задумчиво крутанул лепестки пальцем. Ощущение – будто пытаешься раздвинуть густой ворс ковра. Бумажные лопасти провернулись наполовину и снова застыли.
— Мне сказали, это датчик, — объяснил я.
— Кто сказал?
Кто сказал… Я не секунду задумался. А потом поведал ей все, с самого начала.
Оля слушала меня внимательно и без всякого удивления. Наверное, правда устала удивляться.
— И теперь я бегаю по городу и ищу сам не знаю что…
— А я ничего не ищу, — медленно проговорила Оля. Какой-то свой смысл она вкладывала в эти слова.
— Может, ты не до конца расколдовалась?
Я сказал – словно бросил пробный камень. Повисла короткая пауза. Наверное, я ждал откровенности за откровенность. Но Оля молчала. И я спросил:
— Слушай, а тебе не надоело дома сидеть?

Магазин встретил нас сиянием витрин и запахом порошка.
А еще – объявлением на двери подсобки, где в прошлый раз мариновала меня Чудодейка.
«САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ».
Я растерянно посмотрел на него, подергал дверь. Нет, точно заперто.
— Что теперь? — осторожно спросила Оля.
— Не знаю, — отозвался я, шаря взглядом вокруг.
Пустышки тоже не было. Наверное, как и все аниматоры-промоутеры, скрылся с глаз с наступлением сумерек. А может и вовсе не выходил сегодня на промысел.
Санитарный день, надо же.
Мы, не сговариваясь, свернули к подземному переходу. Выщербленные ступени, подземный сквозняк навстречу… И тут я увидел очередное знакомое лицо.
Бомж сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Борода его вызывающе топорщилась, в руках он держал мятую картонку. «ПомоГите Бомжу».
Я приостановился.
Как раз в этот миг из-под земли вынырнула хмурая, очень красивая женщина лет тридцати, в узком чёрном пальто. Она походя уронила в молниеносно подставленную ладонь несколько глухо звякнувших монет. Бомж, сосредоточенно прищурясь, посмотрел ей вслед. Пальцы его разжались один за другим, но монет в ладони уже не было. Женщина скользнула мимо нас, и я вдруг отчетливо увидел, как за ней устремились ветвистые плавные потоки странного ветра. Нас с Олей обдало мгновенным теплом, запахом разогретой солнцем земли и высохшей полыни. Дуновение лета обняло женщину и рассеялось роем бронзово-золотистых… Пчёл? Стрекоз? Я не успел рассмотреть.
Подошедший автобус распахнул двери, и по ступеням буквально ссыпался мужчина. Женщина заметила его и, ойкнув, замерла. Он шёл к ней через толпу, возвышаясь над головами. Огромный, расхристанный, с торчащим из ворота плаща клетчатым шарфом. В одной перчатке.
— Почему… — сказала она негромко. – Откуда ты здесь?
— Я сдал билет, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Хотел поймать тебя у работы, а ты уже здесь.
— Но ведь… — дрогнувшим голосом сказала женщина.
— Давай не будем решать это посреди дороги. Вон там кафе.
Она молча смотрела на него снизу вверх. Потом он медленно протянул руку и осторожно, кончиками пальцев тронул её за плечо.
— Пойдем. Пожалуйста.
Мы с Олей стояли и смотрели, как они уходят.
— Вы только что посмотрели финальную серию нашей мыльной оперы «Счастливы навсегда», — растерянно съязвил я.
— А что? Красиво вышло, — ответил мне скрипучий голос.
— Что это было? — спросил я у подошедшего Бомжа.
— Это, мил человек, было добро, — он широко улыбнулся. — Слыхал, что оно всегда возвращается?
— За пару монет?
— Так не в количестве дело. А вы чего тут? К Чудодею ходили?
— Там санитарный день, — машинально ответил я.
— Бывает. Может, я чем помогу?

— Добрый вечер, что будете заказывать? — неуверенной скороговоркой поприветствовала меня девочка за стойкой фастфудной забегаловки. За моим плечом маячил Бомж.
— Восемь рожков мороженого, — обреченно сказал я, чувствуя, что краснею.
Поднос Бомж до столика дотащил сам и долго, обстоятельно снимал с него свои вафельные стаканчики, расставлял по клеенке. Я протянул ему пластиковую ложку.
— Благодарствую.
Он с достоинством кивнул и поправил на голове картонную корону, которую прихватил из кучи таких же на краю стойки. Оля нервно хихикнула.
— Хорош ломать комедию, — не выдержал я. – Если есть, что сказать, скажи.
— А я не могу, — невнятно сказал он, энергично облизывая ложку. — Давно бы сказал, если б мог.
— Вы все издеваетесь, что ли? Ты же помочь обещал.
— Помочь — да. Я только и могу, что помочь.
Он покончил с первым рожком, громко захрустев вафельным конусом.
— Ну и в чем помощь? – спросил я.
— В наводящих вопросах! – с торжественно воздетой ложки сполз комок мороженого. Бомж подхватил его двумя пальцами и отправил в рот. — Вот что за вопрос у тебя был к Чудодею?
— Про семицветик. Он почему-то не крутится.
— Не крутится у него… А должен?
— Ну да, — подтвердил я, чувствуя себя двоечником.
— А каак он должен крутиться? — продолжал Бомж тоном доброжелательного экзаменатора.
Очень ему, оборванному, с перемазанной мороженым бородой, не хватало сейчас профессорской шапочки на макушке. Набекрень.
— По часовой – у человека. Против – у… у вас.
— И у нас тоже, — мягко поправил Бомж. – Мы-то их и расставляем, семицветики.
— Территорию столбите? – уточнил я.
— И так можно сказать. А у тебя, значит, не крутится… И какой из этого вывод?
— Что-то мешает? – сказал я с надеждой.
Он сокрушенно покачал головой. Покосился на Олю.
— Видать, и правда мешает. Не могу я тебе… Придется вам к зеленому. Этому, ино-плане-тяни-ну.
— А он, значит, сможет?
— Он сможет. Только вам не понравится. Дорогу знаешь?
Я глянул на улицу через высокое панорамное окно. Там было уже совсем темно. Прямо от тротуара убегала по обледенелому асфальту полосатая дорожка бледного света.
— Знаю, — кивнул я.
— Тогда ступайте. И поосторожнее там. Обходить по часовой стрелке, помнишь?
Стеклянные двери закрываются за нами, ночь смыкается вокруг. Оглянувшись, я вижу Бомжа, сосредоточенно доедающего за столиком у окна свое мороженое.
Лучистые планки светового мостика, перекинутого через бездну асфальта, ведут к проезжей части, прямо сквозь крытый купол спуска в переход.
— Будем нарушать законы физики, — говорю я твердо.
Оля улыбается – почти радостно.
Мы шагаем на зебру одновременно. Никакого вверх-вниз, никакого подъема-спуска. Только четкий Олин профиль под капюшоном, плывущий рядом со мной в темноте — очень долго, очень, целую долю секунды.
Кажется, нужно думать про зеленого инопланетянина. Я напрягаюсь и пытаюсь представить его. С круглой головой, с полными сплошной черноты большими глазами…

Жёсткая посадка. Тротуар резко толкается в ноги. Я поднимаю голову и вижу сквер, припорошенный легким снегом. Первый снег осени опускается прямо из чёрного неба, в котором ни звезд, ни луны… ни облаков. Мрак над головой, мрак между домами. И — накатывающийся со всех сторон инфразвуковой рокот. Как будто дышит что-то огромное, никогда не бывшее живым… И всё же дышит. Непонятно откуда слышится: «…а сейчас в эфире классика джаза, It’s snowing today and you’ll be mine again, оставайтесь с нами»… Я почти узнаю мелодию, но призрачное радио стихает так же внезапно, как зазвучало.
А я вижу зеленого инопланетянина.
Он сидит на высокой тумбе из двух перекрещенных вертикально плит. Бетонный турникет, который не умеет крутиться. Вместо афиш стенки пестрят — всматриваюсь — образцами кафельной плитки. Порождение больной фантазии рекламщика. Здесь где-то магазин стройматериалов, наверное. Чертовщина последних дней с завидным постоянством маскируется под рекламу. Есть в этом своеобразная логика.
Оля жмется поближе ко мне.
Инопланетянин смотрит неподвижными глазами с высоты своего пьедестала. В руке у него малярная кисть. Ноги завязаны в позу лотоса. В сочетании со снегом на плечах и макушке это делает его похожим то ли на гималайского столпника, то ли на нетленного покойника у тропы к вершине Эвереста.
Я запрокидываю голову, чтобы заглянуть в зеленую рожу.
Он мне совсем не нравится.
— Пароль? – интересуется инопланетянин, склонив голову набок. Снежная шапочка съезжает, белое и рассыпчатое летит с тумбы.
— Какой пароль? – смаргивая снег с ресниц, обескураженно спрашиваю я.
— Да никакой. Шуткую я.
Улыбка у него холодная. У меня, наверное, тоже – не образец доброты и участия.
— Поговорить пришел? – после короткой паузы спрашивает зеленый.
Мне вдруг становится ясно, что я-то пришел спросить о семицветиках, но разговор будет о другом. Холодок ползет по спине – как мокрый снежок за шиворот…
— Что же это я на вас сверху вниз – создадим ситуацию равенства! – вдруг спохватывается он и длинным кошачьим движением спрыгивает на заснеженный асфальт.
Я непроизвольно делаю шаг назад. Теперь он смотрит на меня снизу вверх, маленький, как трехлетний ребенок, – и всё равно получается свысока.
Когда инопланетянин начинает крадучись, с картинной осторожностью обходить нас по дуге, Оля прижимается ко мне. Он ей, видимо, нравится не более моего. Кисть его скользит по асфальту, слизывает снег, норовит замкнуть нас в круг. Я стираю полосу ботинком и пытаюсь переломить разговор:
— Послушай, я пришел просто спросить. Если не хочешь бескорыстно… что мне нужно сделать, чтобы ты ответил на вопрос?
— Я не за этим тут сижу.
— А зачем?
— Не зачем, а почему. Потому что кто-то был перестраховщик.
Он подходит вплотную. У него нечеловечески симметричное лицо. Uncanny valley, уже – или еще – не человек. Хотя что такое человек…
— «Двуногое, лишённое перьев», — назидательно произносит зеленый, и я понимаю, что он только что прочитал мои мысли.
Это неожиданно злит.
— Ты что-то хотел рассказать? — сквозь зубы спрашиваю я.
— «Как же тебе повезло… У-у! Моей невесте», — вместо ответа выпевает он гнусавым голоском. Оля замирает.
— Слушай, ты…
Я осекаюсь. Глупо звучит.
— Глупо, конечно, — подтверждает он. — Вы же сами ко мне пришли.
— Мы пришли спросить, — снова начинаю я.
— Меня не спрашивают. Я сам рассказываю. Сказки. Вот, например…
Дичь какая. Зеленый гуманоид в ночном сквере кружит по раздолбанному асфальту – под ночным снежком, в начинающейся метели. В городе нашем снег умеет лететь или в спину, или в морду, третьего не дано.
Оля неотрывно следует взглядом за зеленым. Шаг, оборот через плечо – и они встречаются глазами.
— …например, сказка о девушке Оле, — медленно озаряясь неприятной улыбкой, говорит он. – Зачин будет такой: мальчик девочку не любил. Зато они вместе любили СБТ! Это, если что, не какое-то извращение, это спортивные бальные танцы. Лет с пяти они в паре стояли. Девчонки ей завидовали, кстати, некоторые – деятельно… У нее самый лучший партнер, самый красивый, самый веселый. Везде только с ней. «Заяц, заяц». Это он ее так называл. К четырнадцати вышли они на всероссийский уровень, к шестнадцати — на международные соревнования. Подготовка, тренировки, напряжение, переутомление, недосып…
Я уже знаю, что дальше скажет зеленый. И он говорит.
– Уронил мальчик девочку. Да так удачно, что мениск в осколки. СБТ не просто так звучит похоже на извращение. Не успеть восстановиться, не догнать мальчика. Уехал он на соревнования с другой партнершей. И, кстати, не вернулся. Родители квартиру продали…. перебрались поближе к столицам. Чтобы сыну было куда расти профессионально. Тут и сказочке конец.
Зеленый останавливается между нами и оставленным постаментом-тумбой. Куда-то успела пропасть вся его напускная веселость.
— Села девочка у окна и просидела два года. Бывает так, что вроде и живет человек, а присмотришься — у окна сидит. Считает закаты. И вот когда насчитала девочка Оля этих закатов чуть больше шести сотен, стало ей все понятно.
Я уже не просто обнимаю Олю — прижимаю ее лбом к своему плечу. Не смотри на него… не смотри лучше.
Он, не мигая, уставился мне в глаза поверх Олиной головы. Бездонные зрачки сочатся странной маслянистой влагой. Кажется, что зеленый плачет. Талым снегом?..
— Ей нравилась та крыша. С неё весь город видно. Вот и…
Повисает такая тишина, что слышно, как хлопья снега садятся на асфальт. И тогда я задаю вопрос. Странный, нелепый.
— А почему свадебное платье?
— А не было никакого платья, — глухо говорит Оля мне в грудь.

Снег все летит и летит.
— Я сама не понимаю, откуда оно взялось, — продолжает Оля. Она выворачивается из-под моей руки, смотрит мне в лицо снизу вверх – как-то странно, почти требовательно.
Высоко над нами, в другой реальности, в чьем-то окне включают свет, и я вижу, как вспыхивают снежинки в луче.
Не было платья. Были джинсы и ветровка, узкая спина, черный силуэт против света. И волосы в хвост, вот как сейчас… да?..

— Ты неэффективен.
Догадка-воспоминание ускользает, я рывком оборачиваюсь.
Менеджер делает шаг с гаснущей под его ботинками зебры на тротуар.
— Уж каким спроектировали, — не без сарказма отзывается Зеленый. Он подобрался, как кот перед прыжком, и я понимаю, что неэффективным Менеджер обозвал не меня, а его.
Самое страшное менеджерское ругательство, надо думать.
— А как тут будешь эффективным, если он запрос сформулировать не может?
А это уже Бомж. Все еще в бумажной короне из «Роял Бургера». Он сидит под деревом поодаль, запахнув поплотней грязную куртку. У меня возникает неприятное ощущение, что он каким-то странным образом добрался сюда раньше нас. И сидит теперь, наблюдает за нами с философской грустью…
Неужели сейчас все шестеро соберутся?.. Я аккуратно задвигаю Олю за спину.
— Стрит месяц назад его уже ловил, — ворчит Бомж. – Целую песню ему спел… собственного сочинения. Вышел прок? Нет, он выслушал, покивал и через два шага все забыл!
У меня начинают ныть виски. В голове набухает здоровенный воздушный шар. И каждое новое слово добавляет ему объема.
— Оля, — медленно говорю я, не оборачиваясь. – Ты на той крыше что делала?
Ответ я знаю. Мне нужно только подтверждение. Но за спиной у меня тишина.
Бомж и Менеджер продолжают светски беседовать обо мне в третьем лице. Их голоса плывут и размазываются. Мироздание зажевало пленку. Ночной рокот наваливается со всех сторон. Я запоздало понимаю, что это гудит кровь в ушах.
Оборачиваюсь. Оля стоит и смотрит на меня. Только на меня, как будто тут больше никого больше нет. Что-то спрашивает, испуганно дернув углом рта. Я не слышу.
Зато вижу. Её – на краю крыши. Действительно не в платье, а в джинсах и короткой курточке. В волосах играет ветер. Из пропасти пахнет хрустким снегом и давленой рябиной.
Она делает шаг вперед, и тогда я (я?!) останавливаю время.
Я вспомнил.

Меня зовут Корректором.
Нет, не так.
Я – Корректор. Неважно, как меня зовут.
Я улыбаюсь. Это радость обретения своей сути, холодная ясность. Бомж с Менеджером замолчали и смотрят на меня с пристальным выжидающим вниманием. С надеждой. Я улыбаюсь им — а потом шагаю на два года назад. Можно без очереди? Мне только посмотреть.
Вот она, крыша. А вот он я, внизу, на проспекте. Смотрю вверх. Оля для меня — едва различимая точка. Битый пиксель в панораме утыканных домами сопок. Но видеть мне и не требуется. Я чувствую, что в городе вот-вот совершится ошибка.
А я Корректор.
Она делает шаг вперед, и я останавливаю время. Не раздумывая. И только тут понимаю, как же вляпался.
Смерть — она тоже разная бывает. Я не учел… не учел, что есть ледышка под каблуком и кирпич на голову, а есть человеческая воля. И здесь как раз она. Я чувствую, что задыхаюсь.
И, задыхаясь, начинаю лепить. Оля – сердцевина. Из крыши прорастают белесые плети… откуда? Да, свадебный салон на первом этаже здания. Платье – нелепое, похожее на кружевной торт. Отлично. Пусть хоть как, главное, теперь она привязана к этому месту.
Время сходит с ума. Я борюсь с чужой смертью уже месяц. Быстрые тени прохожих носятся вокруг меня, не замечая.
Неделя, две? Не разобрать. На верхнем этаже вспыхивает пожар. Ярко красные машины, рев сирен. Кого-то вынимают из окна. Длинные языки рыжего огня лижут крышу. Платье насквозь мокрое от воды из брандспойтов. Сопротивляется, лишь чуть обуглившись по краям.
Не страшно. Оля – не манекен. С ней всё в порядке.
Не в порядке со мной.
Сил не осталось.
Я даже истинную память свою вместить больше не могу. Вместо нее у меня теперь плоские воспоминания о родителях, которых у меня никогда не было, и ключи от всех пустующих квартир — город ко мне ожидаемо благосклонен.
Имени у меня тоже нет.
— Вспомнил. Надо же, вспомнил! — недоверчиво радуется Бомж.
— Это ненадолго, — грустно констатирует Менеджер.
— Мне нужно все исправить, пока еще помню, — с жаром говорю ему я.
Менеджер качает головой.
— Не выйдет. Мы это уже просчитывали. Пойдешь по часовой, тебя просто отбросит к началу. Ты попытаешься ее спасти, всё повторится. Против часовой – станет так, будто ты вообще не вмешивался. Девчонка прыгнет. И по мне – пусть бы прыгала. Если уж совсем… голову потеряла.
Я молчу. Нетрудно затушить сигарету придурку на автозаправке, подтолкнуть оброненный кошелек под ноги растяпе-владельцу. Но здесь – я уже это знаю – человеческий выбор. Вот она – свобода воли. Их свобода воли, о которой мне как-то вещал в автобусе смешной уличный проповедник.
— Ты так качественно… интегрировался в проблему, что от тебя уже и нам нехорошо, — бесцветным голосом добавляет Менеджер. – Ты как дыра, понимаешь? Черная. В тебя силы уходят. Я тебе… рекомендую настоятельно: сделай так, как будет лучше. Для всех нас.

…а потом в финале получить приз. Для всех нас.

Мы давно играем в этом городе. Носим забавные обличья, делим пространство на текучие, акварельно размытые зоны влияния. Учимся иронии этого мира, учимся языку этого пространства. В городе бывали зимы всеобщей удачи и весны всеобщего уныния. И моменты нелепости, вроде того, когда на городской площади рухнула новогодняя елка – это, конечно, Близнецы постарались. Город наш. Переплавлять его вокруг себя, растекаться кляксами по карте, смешиваться друг с другом по линии столкновения – это такая игра, а мы не игроки даже, а скорее правила.
Не будет игры – и нас не будет.
А я вкопался в эту проклятую крышу с безголовой невестой, которая и невестой-то не была.
Приз для нас всех – это чтобы нас снова стало семеро. А Оля…
Я всматриваюсь. Силуэт ее словно бы слегка затенен. Как будто она здесь понарошку.
Она и есть понарошку, потому что на самом деле – если вдуматься – она падает, падает и никак не может долететь до земли. А я все держу и держу ее – взглядом в спину, день за днем, год за годом.
Надо отпустить. Или рухнуть вместе. Тогда их действительно останется шестеро.
Все плывет перед глазами, и я понимаю, что у меня в лучшем случае ещё минут десять. И я снова все забуду.
Надо решать быстро. А я…
Я думаю о том, как жил эти два года. Безымянный обитатель пустых квартир, с балконами и без балконов. Обладатель универсального студенческого билета, по которому меня пропускали вахтеры всех вузов города – на лекции, где я казался смутно знакомым каждому преподавателю. Я не помнил толком никого из тех, с кем сталкивался – кроме Ксю, наверное. Кем я казался ей? Другом детства? Занятным однокурсником? Она все время маячила на расстоянии смски. Наверное, мне – тому мне – надо было ее в кино пригласить. Не пришло в голову ни разу, зато все окрестные сопки облазили… и чайные клубы… летом на Рейнеке с палаткой…
Это что же, жизнь была?
Менеджер снова начинает, тихо и убедительно:
— Против часовой. Я не вижу других вариантов. Нет никакого смысла повторять тот же сценарий…
Я задумчиво киваю, не поднимая на него глаз. Подхожу к опустевшей тумбе и легонько толкаю кафельную плиту.
— Не надо, — предостерегающе говорит Бомж.
Со скрежетом, царапая асфальт, турникет начинает крутиться. Быстро, ещё быстрее. По часовой стрелке.
— Мы. Делали. Его. Вместе, — чеканит Менеджер, глядя, как набирает скорость наша игрушка.
— Вместе, — соглашаюсь я. – А идея была моя.
“Неотменимых глупостей не бывает”. Отличная идея, функциональное воплощение, только дизайн странный. Если кто-то из нас промахнется, сотворит играючи что-нибудь фатальное с городом – вперед, к зеленому гуманоиду, к разработке троих сильнейших игроков. Переигрывать.
Турникет скрежещет по асфальту.
Мне не под силу отменить человеческую ошибку. Но дать шанс ее исправить — я могу?..
Это уже не турникет, это размытая скоростью карусель. Давай-давай, быстрее. Все силы, вложенные мной в эту игрушку – я хочу их обратно…
— Осторожно, сейчас осколки будут, — меланхолично предупреждает Менеджер.
Очень вовремя. Они летят, как сказали бы Близнецы, красиво – бетон, кафель, пластик. Никого не задевая. Тут все выше таких мелочей.
Когда оседает взметнувшийся смерчем снег, в сквере становится очень тихо.
Маленький зеленый инопланетятин плачет у края мерзлой клумбы.
— Между прочим, — сообщает Бомж, — крутилку твою восстановить не удастся. Я так думаю.
Я и без него знаю, что не удастся. Вся моя сила, вся чужая сила – должно хватить на одну Олю?
— Не хочу вступать в конфликт… – вкрадчиво начинает Менеджер.
— Тогда беги, — выдыхаю я и обрушиваюсь на тень, отделяющую Олю от снежного неба, от живого ветра. Всей силой разрушенного перекрестка. Всем жаром человеческой жизни. Здесь, сейчас – и по всему временному следу, до того самого дня, до того самого мига. Снежинки испаряются в воздухе.
И нас остается всего двое.
Мы стоим одновременно на свежем снегу и на теплом битуме крыши, посреди ночи и на краю вечера.
— И что теперь?
Она смотрит на меня. Ветер ноября, ветер мая, сегодняшний и тогдашний, бросает ей в лицо темную прядь. Я осторожно поправляю её.
— Не знаю, — говорю я честно.
Я действительно не знаю.
— Но ведь что-то будет дальше?
— Что решить, то и будет, — говорю я.
И добавляю:
— Решай правильно. Пожалуйста.
И ещё:
— Прощай.

Меня уже почти нет.
Ветер подхватывает меня и несет в небо.
Город плывет внизу, врезаясь в море, уже тронутое ранним льдом. Город – и острова. Огненными нитями обозначены мосты, перекинутые через заливы. На самой вершине пилона мигает тревожный красный огонек. И еще один, и еще.
«А если залезть повыше – и посмотреть подальше – увидишь то, что будет, – и то, что было раньше». Есть такая странная песенка.
Я сейчас, кажется, достаточно высоко для этого. И я вижу.
Я вижу, как девушка Оля встречает закат над весенней пропастью двухлетней давности и, когда догорает последняя облачная полоса, уходит.
Вижу, как Близнецы сидят спина к спине на перилах виадука и с сосредоточенным видом штудируют два одинаковых томика «Death Note». Бомж со Стритом вместе спускаются в переход. Чудодейка выходит из торгового центра в зимних сумерках, садится в автобус и уезжает. Она успевает улыбнуться мне – или своим мыслям – через автобусное стекло, серебряное от мороза.
Я переворачиваюсь на спину и раскидываю руки. Я хорошо поработал. И еще хорошо, что обо мне некому будет жалеть. Разве что Ксю.
…Ксю, которой я так и не позвонил. Ксю, которая стоит на остановке за сутки отсюда и смотрит, как гаснет на асфальте легкая световая зебра – та, по которой я ушел на ту сторону вечера, к безголовому манекену на крыше. Зебра гаснет, Ксю подается вперед, я почти слышу ее возглас: «…подожди!», но имени – моего человеческого имени – не разобрать. Она делает шаг, и ботинок ее касается полосы тающего сияния.
Ну вот куда она? Застрянет же сейчас!
Ветер бросает меня к земле.
Вот она. Застряла. Стоит, беспомощная, между здесь и там. Маленькая, кругленькая, в оранжевой куртке.
Я хватаю ее за руку и вывожу на ту сторону – не на ту сторону вечера, а всего лишь на другую сторону дороги.
— Говорил же, не ходи за мной… Давно стоишь?
Она смотрит на меня снизу вверх. Непривычно серьёзная. На миг мне мерещится невозможное – она всё знает.
— Ну а зачем ты один пошел?
Мне опять некогда ей отвечать. И извиняться тоже некогда.
По трещинам в асфальте, по ложащимся в узор сухим листьям, по слоящимся в воздухе голосам – по ним уйду. Выше, в воронке пыльного ветра, выше, пока город снова не станет картой под взглядом, под взглядом, у которого больше нет источника…
Не хочу так.
— Тебя ветром уносит, — говорит Ксю.
Она стоит, зажмурившись, и держит меня за руку. Ветер не в силах сдвинуть её с места. Поток колючего снега проходит сквозь меня, будто алмазная пыль под давлением. Слой за слоем срывает то, что было Корректором.
Дальше не помню.
…Я сидел у бордюра – прямо на асфальте. Асфальт был ледяной и грязный.
А ещё мне хотелось есть. А ещё я вдруг понял, что смертельно устал. А ещё…
Кся присела рядом со мной на корточки. Двумя руками нахлобучила мне на уши шапку.
А потом позвала по имени.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s