Гурганский волк

– Мррррази! Обезьянь черномазая! – фельдфебель Дыгало брызжет слюной, мотает жёлтой головой. – Я вас под Мешхедом резал, и всегда резал… и буду резать… ненавижжжу…
Удар под коленную чашечку валит его на четвереньки. Азат в чёрной повязке захватывает в кулак соломенные волосы, запрокидывает голову фельдфебеля и проводит по горлу широким фарсийским ножом. Дыгало булькает, валится в песок. Чужая нога в армейском ботинке топчет оранжевый берет…
Воздух – носом, ртом, дышать, дышать. Набраться до головокружения, до дрожи в коленях… Господи, какой воздух… Ты слышишь сзади шаги, и представляешь, как холодная сталь касается натянутой кожи. Сейчас… Поднимаешь голову, и шерсть дыбом встаёт на загривке… Ледяной комок в горле взрывается воем, в нем только холод, холод, холод… Всё.
***

– В Гурган , значит… Только дембель – и сразу?.. – вислоусый майор в засаленном кителе заполняет бланк крупным убористым почерком, основательно, степенно… Поднимает голову, смотрит отеческим взором… Как пить дать, у него где-нибудь на Полтавщине жена… дочка взрослая, на выданье… Внуков бы дождаться…
– В рапорте всё… написано, – отвечаешь, запнувшись на середине фразы. Сглатываешь горькую слюну, дёргаешь подбородком…
– Ага. Написано, – кивает майор, и продолжает заполнять бланк.
– Ну вот. Поздравляю. Кандидат Стернёв! – и ты вдруг вскакиваешь, и щёлкаешь каблуками новых, дембельских сапог …
– Кандидат Антон Стернёв! – рявкает господин майор, подымаясь из-за стола, порывисто, резко. – Вы направляетесь для выполнения интернационального долга в Фаристанский Особый пограничный округ. Отныне и до окончания военной операции ваша жизнь и смерть принадлежат Республиканской Гвардии. Знаки отличия получите в части, по принесению присяги.
– Ты это… давай, – объявляет он. И ты вскидываешь правую руку вверх, к портрету Верховного, делаешь разворот на сто восемьдесят, положенный отбой каблуками… Чеканя шаг, выходишь прочь.

Три часа с копейками, оставшихся до поезда, слоняешься по городу. Покупаешь кулёк конфет в ларьке у вокзала, и ешь одну за другой, бросая фантики на волю майского ветерка. Старый дворник угрюмо косится, покрепче перехватывает метлу… От него пахнет дымом и перегаром, ты улыбаешься ему…
«Эх, старый… Не сейчас, не трогай…»
Отворачивается, бурчит… хрен.

Девочка в вокзальной кассе – молодая совсем… Рыжая…
Рыжая – это хорошо. И платьице на ней совсем тоненькое – май, жарко… Её б схватить – да так, чтобы пискнула, не от боли, нет – от неожиданности, и сердечко заколотилось сквозь тонкие рёбрышки…
Рот наполняется вязким, солёным, и ты понимаешь – кровь.

Трое суток в прокуренном, провонявшем грязными носками и потом вагоне. Ты и сам пахнешь не лучше, любая нормальная девка от тебя шарахнется. Иногда в поезде появляются проститутки… много их стало, война. И тогда брезгливо отворачиваешься, хотя по ночам тоскливо… выть хочется…
Выходишь в тамбур, достаёшь мешочек с махоркой и старые газеты – сигареты давно кончились; угрюмо таращишься на полустёртые строки…
…В Фарсийском Эктедаре вновь победила партия Драфшам… представители партии Хальк требуют повторного голосования… низложенный Амир-шах объявил мобилизацию… Ты прислоняешься лбом к стеклу, а с обратной стороны стекают крупные, тёплые капли… Дождь.

В Джейтуне – солнце. Белёсое, жаркое. И воздух – тугой, горячий, едва не гудит. В комендатуре тебя придирчиво рассматривает моложавый прапор в оранжевом берете, долго изучает документы.
– В расположении нужно быть до тридцать первого. А сегодня какое? Двадцать девятое, – отвечает он за тебя, поднимает слезящиеся глаза с суженными зрачками, часто моргает.
– Еще бы день – и под трибунал. У нас – так. У нас – это тебе не… – машет рукой.

До расположения – автобус. Раз в два дня. Сегодня не тот день. Забрасываешь на плечо вещмешок и идёшь по единственной улице. На выходе из города – блокгауз. Пулемет чёрным дулом упирается в дымный, размазанный горизонт. Солдаты – такие же парни, как и ты, только загорелей и злей, сверлят тебя взглядами. Офицер сидит на мешке с песком, читает замызганную книжку. Чехов…
Останавливаешься – чтобы отдать воинское приветствие, отсыпать ребятам махорки… Тебя провожают три пары глаз и зрачок пулемета…
***

В тот раз нож вошел в гортань. Что-то кричала Вера – бледная, с огромными мокрыми глазами, в них только страх, страх, страх… Потом, когда они ушли – долго стояла, прижавшись к стене, обхватив плечи и содрогаясь от рыданий. Боком, не отрывая взгляд от лежавшего на полу, пробралась к двери – через опрокинутые стулья, стол, трюмо… Споткнулась о задравшийся ковер. Вышла. Тихонько поскрипывала входная дверь…
Неотложку вызвали соседи. Хмурый врач с льдистыми голубыми глазами удивлённо водил пальцем по недавно затянувшемуся шраму. Молодой парень в помятой боёвке получил удар ножом в горло. Всего пару дней назад. А теперь ему и рёбра сломали… Осмотрел пятна крови на полу. Покачал головой и позвонил в военную полицию.

Господин председатель дисциплинарной комиссии разбираться не стал. Ладно б – обычная самоволка, а тут… Мало, что в баре дров наломал, девчонку до смерти перепугал… Так и дома у неё – это уже не сцена ревности, тут человек десять дралось!
…Вся квартира залита кровью. Его кровью! И шрам на горле – недельной давности. То есть – ещё до… Дембеля, бравого капрала с пушистыми девичьими ресницами и взглядом фабричной шпаны?

Господин председатель дисциплинарной комиссии думал о разнарядке.
– Капрал Стернёв!
Мальчишка вскакивает, вытягивается в струнку… Испуганные, серые – перебегают с одного заседателя на другого, останавливаются на командире, упираются в пол…
– Капрал Стернёв, вы ведь знаете ситуацию на Юге?..
Короткий взгляд на старшего воспитателя полка, на лацкане секунд-майора красуется «Отличник агитработы». Старвоспит молча кивает.
– В Фарсии неспокойно, гурганские дехкане бунтуют, банды переходят границу… И местных подзуживают. Газеты читаете?
Председатель прокашлялся.
– Республиканская Гвардия делает всё возможное. Но сил недостаточно… Понимаете?
Он не понимает, дурак, пялится, – на воспитателя, на командира…
– Пиши рапорт, сынок, – говорит командир.
Парень бледнеет…

А потом началась война.
***

Тебя придирчиво осматривает военврач. Оттягивает веки и заглядывает прямо в зрачки, сгибает и разгибает локти, довольно крякает.
– Здоров! Это – что? – тычет пальцем тебе в горло.
– Подрался… недавно…
– Здоров! Как на собаке заживает! А ну, повернись…
После осмотра – холодный душ. Обед – в пустой столовой, солдаты уже разошлись, и повар недовольно, как из собственных запасов, накладывает тебе остывший плов. В интендантстве получаешь бельё, расписываешься в амбарной книге, теперь в казарму.
– Опа, новенький! – волна шепотков пробегает между рядами двухъярусных коек, на тебя смотрят десятки пар глаз. Выдерживаешь. Сейчас – не опустить лица, выровнять спину, смотреть прямо.
– Здоров, братан! – желтоволосый бугай с нашивками фельдфебеля лениво подымается с койки, вразвалочку подходит и толкает тебя в грудь. – Я – Дыгало.
Ты теряешься, хлопаешь глазами, совсем по-девичьи – ох, дорого тебе дались эти длинные ресницы там, на прошлой службе… И тогда Дыгало – кличка? фамилия? – громко ржёт, следом гогочет вся казарма, а ты всё стоишь, и проклятые ресницы…

Обошлось без «прописки» – это потом ты узнал, что комбриг по прозвищу Рейтар недавно расстрелял двух старшуков за неуставщину. А пока ты просто делишься с ребятами остатками махорки и жадно расспрашиваешь про войну… Про неё никто не знает – бригада в резерве, в газетах врут про «победоносно наступающие войска», а из-за границы через Джейтун идут и идут пломбированные вагоны.

Перед отбоем ты чуешь взгляды – косые, исподтишка, а когда пытаешься поймать – отворачиваются…

— Ррррротаааааа! Пааадъем! – И ты инстинктивно, как на той, старой службе, вскакиваешь с койки, натягиваешь боёвку и ботинки, трясущимися руками застёгиваешь ремень… Ноги дрожат.
Вас построили на плацу, под слепящим светом прожекторов и пронизывающим ветром; фельдфебели прохаживались перед строем, раздавая втыки, а на том концу асфальтированной полосы высилась фигура всадника. Бьющий из-за его спины свет делал фигуру огромной.
Потом вы все бежали. В горле жгло, вдохи и выдохи раздирали лёгкие, сердце рвалось через рёбра, а рёбра рвали кожу… Рядом иногда появлялся всадник, он что-то резко, гортанно выкрикивал, и тогда ты бежал ещё быстрее, а когда уже не мог, тебя подымали пинками…
Перед глазами плыло, леденела кровь, и язык вываливался из раззявленной пасти…

В бане было тесно от потных, крепких тел. Валил пар, солдаты обливались и тёрли себя жёсткими мочалами, устало переговаривались…
– Комбриг – крут! Если гоняет – то по делу. Слышал, как в третьей роте деды огребли?
– Сразу видно – командир! Его даже из штаба ТуркВО турнули! Круууут!
– За что турнули-то? – устало спрашиваешь ты. Озноб прошел, только эта трясучая слабость…
– А ты когда в салажне служил, у вас как огневая проходила?
– Как обычно… Выведут тебя на огневой рубеж, дадут карточку с заданием. Бежишь, стреляешь… Иногда взрывпакеты кидают…
– Ну вот! А наш Рейтар вывел один взвод на огневой, карточки раздал и скомандовал – всему взводу, сразу: «вперёд!» И огневое задание у всех разное.
– Так они перестреляют друг друга!
– Ага! Пять трупов, восемь раненых. Его сначала судить хотели, а потом рукой махнули – и в Гвардию, война-то рядом! – долговязый парень довольно потирает руки, хлопает тебя по плечу и гогочет. – Так что ты – в самое пекло!
– Меня Гаврила зовут, – продолжает солдат, и ты замечаешь, что у него добродушные синие глаза и крепкие широкие ладони. – Сам-то как? Еле бежал, Дыгало, сволочь, тебя два раза ногами…
– Сссука, – продолжает он с внезапной ненавистью. – И ещё собака… Откуда взялась?
– Какая собака? – тебе сейчас больше всего хочется свалиться в койку, и забыться, забыть, забыть…
– Здоровенная, серая. Рядом бежала. Вони от неё…
***

Бригаду перебросили под Шахруд. Через границу. Пыльный, грязный городишко, глинобитные дома с высокими дувалами, одноколейная железная дорога – еще с царских времён. Дорогу два раза взрывали азаты эмира Джалала, захудалого отпрыска Каджаров. Азаты, «свободные», носили чёрные головные повязки и нашивали на левый рукав – что к сердцу – родовой знак волка. Нескольких «свободных», перехваченных конными патрулями, повесили на городской площади. Для поднятия воинского духа.
В ответ небольшой отряд какого-то Керим-аги перешел Атрек у Тигровых скал и подчистую вырезал несколько приграничных станиц. Даже кошек и собак не пожалели. Командир Отдельной Егерской бригады Евгений фон Блюхер назначил за голову Керим-аги тысячу рублей золотом. На эти деньги в раздираемой войной Фарсии можно было нанять сотню боевиков и несколько месяцев грабить мирные города и дехи.
***

– Во попали… Кабатчик сдал, скотина! А я ведь пожалел, дочку его не тронул, дур-рак! – Дыгало чуть не плачет, и ему очень страшно. Их подловили в старой чайхане, когда фельдфебель с несколькими бойцами отправился «шакалить» на окраину Шахруда.
– Выходи, русия! – несколько дехкан с английскими винтовками и фарсийскими ножами на широких поясах ждут за массивной дверью. И трое – под окнами. На крыше – шорох, шаги. Ругань.
– Выходи, мы не убивать! Мы хотя обратно наш еда и деньги…
Кусаешь губы и чуешь кровь.
…Вас с Гаврилой повязали на воровстве – ну, стащили на кухне несколько галет. Жрать-то охота, а повар – сам ворюга, каких поискать. Дыгало был старшим смены. Отвел вас в туалет… Там ещё трое стояли.
Думал – опять месить будут. В последнее время часто бывало – ни комбриг, ни старвоспит уследить не могли, и без того война.
А Дыгало показал на загаженные дырки и сказал: «Или вас – туда, или – со мной».
…«Со мной» было уже в третий раз. В последний теперь?
За дверью шум, грохот.
– Лавку тащат. Сейчас вышибать будут, – тихо бросает Гаврила, и фельдфебель ломается. Он пинком отшвыривает чернявого Гришку, бежит мимо бугая Дамира, отодвигает засов, вопит не своим голосом…
– Вот наш командир, это всё он, его!!!
– Подлота, – обречённо шепчет Дамир, высокий плечистый татарин, в которого тычут пальцем.
В комнате сразу становится тесно, вас бьют прикладами и ногами, вяжут, пихают в мешки…

– Мрррази! Свиньи черножопые… Вссссехххх! – Дыгало брызжет слюной, захлёбывается в ярости.
Вас построили на скотном дворе. Блеют бараны, где-то рубят голову тощей курице, и она, безголовая, вырывается из рук, и машет куцыми крыльями, и бежит, бежит…
Азатов трое, прочие – крестьяне. Смотрят угрюмо. Ненавидят. Недавно в речке рядом с посёлком нашли тело изнасилованной девушки… Им всё одно, русские ли, местные ли бандиты… Им крови!
И тогда, по знаку старшего азата…
***

– Ну, потерпи, родненький, потерпи! – белобрысая сестричка с веснушками закатывает тебе рукав, пережимает руку резиновой трубкой и заталкивает в вену иглу. – Потерпи, солнышко, легче будет…
Ты не веришь, что будет легче, пальцы сводит судорога, ногти рвут ладони, зубы сжимают капу, а во рту – этот железный привкус, он сводит тебя с ума, вгоняет в багровый мрак, там только ярость, ярость, ярость… Капа валится изо рта и палату раздирает вопль…

– Оклемался, – констатирует врач. Твой взгляд скользит по потолку… белой простыне… белому халату…
– Оклемался, – повторяет военврач, и ты видишь его озабоченное лицо, усталые складки на лбу. – А ты, брат, здоров!
Твоя рука ползёт к горлу, и ее перехватывают.
– Порез. Не страшно. Совсем ведь чуть-чуть опоздали, патрульные… а вот спасли, – ловит недоумённый взгляд, спохватывается. – Вам волноваться нельзя, Стернёв. Лежите, набирайтесь сил. Поправляйтесь.
Похлопывает по плечу, поднимается. Уходит.

Сашенька – смешная, тонёхонькая… веснушки на остреньком носу… Она смотрит на тебя, улыбается – грустно так. А потом говорит: «Рядовой Стернёв, позвольте вашу руку…», и вы оба смеётесь, затем она ставит укол… Теперь уколы через день.
Спустя неделю ты можешь ходить – опираясь на палочку или Сашенькино плечо. Две недели – и тебя придирчиво осматривает комиссия, врачи щупают шрамы, оставшиеся от пулевых ранений, заглядывают в зрачки… Молчаливый человек в штатском внимательно наблюдает. Тебе что-то записывают в солдатской книжке, потом ты получаешь побитую молью форму. Есть время попрощаться, и вы стоите на крылечке госпиталя… Молчите. Ты неловко тянешься поцеловать, она отдёргивается… Смущённо опускаешь голову, бубнишь что-то под нос… Подхватываешь вещмешок и уходишь – не оборачиваясь.
***

Разведрота двигалась ходко, без лишнего шума. Встретили группу боевиков в пятнадцать человек, после короткого боя оставшиеся двое сдались в плен. Их допросили, а потом командир повёл ладонью по горлу. Керим-ага по прозвищу Красный Салар хорошо работает с осведомителями, так что оставлять свидетелей… и с собой их, раненых, куда?
– Старшина Стернёв! – ротмистр поднял из дорожной пыли несколько костяных бусин, повертел, протянул скуластому парню. – Что скажешь?
Старшина подставил ладонь, тёмно-бурые, будто запёкшаяся кровь, костяшки легли меж узловатых пальцев. Погладил бусины, поднёс к губам… На узком, худощавом лице прорезалась улыбка.
– Его чёточки, вашество! Знакомец мой…
Ротмистр кивнул.
– Врут, черти… – взгляд полоснул по боевикам, которым уже задирали подбородки. – Займись!
Старшина ткнул пальцем в двоих солдат и молча указал на пленных.

– Значится, так… – ротмистр Суховеев замолчал, сам задумался. – Салар ранен, что хорошо. О плохом. Под Зенджаном у него крепость, и оттуда Керим-ага в четырёх переходах. Не возьмём сейчас – отлежится, соберёт силы, и ещё какого-нибудь министра рванёт. А нас в резерв засунут, сиди потом в Тегеране, сирень нюхай … Один вот нанюхался, стихи теперь пишет… Синие цветочки…
– Сбрасываем лишнее с лошадей – и малой группой через пески. Остальные прикрывают, не дай Бог, из Казвина кто-нибудь на нас ломанётся. Поручик, вы за старшего, – Суховей кивнул Риккардо. – А мы выступаем.

Ночной воздух пах кровью. Каждую ночь ты слышал его – сладкий, горький, дурманящий, но оставляющий голову чистой и звонкой. Ты не помнишь, когда это началось – душными ли тегеранскими ночами, когда приходили палачи и тебя, гвардии старшину, молча и люто пытали… Как ты смог стерпеть? Ты выдержал, и ребята из восьмой разведроты вытащили полумёртвого гвардии старшину из тюремных застенков, положив полдесятка охранников, взвод городской полиции и нескольких ретивых горожан.
Или ты почувствовал его чуть раньше, когда вы шли по следу Керим-аги, салара низложенного Амир-шаха, а вместо боевиков наткнулись на караван торговцев хлопком? И что с того, что эти ребята вырезали не один дех – теперь у них лицензия Фарсийского правительства, и охранная грамота British&Tehran Trade, Ltd.
И что с того, охранная грамота? У них нашли оружие.
Потом ты ходил среди мёртвых тел, и тебя мутило…
А может, кровь разила в нос, когда ботинок Керим-аги кромсал твоё лицо в кабинете шефа тегеранской полиции? Он пинал тебя, потом отдыхал, курил кальян и перебирал бурые, словно запёкшаяся кровь, бусины чёток…

– След видишь? – ротмистр обеспокоенно хватает за рукав.
Ты видишь – даже в этой душной темноте. Только совсем не обязательно – видеть.
– Их двадцать. На привал остановились. Костер жгут, жарят кроликов. Курят траву, – и Суховей невольно вздрагивает от звука твоего голоса – спокойного и звонкого как сталь фарсийского ножа.
– Минут через сорок лягут спать, выставят часовых. Я возьму.
Теперь бойцам группы становится жутко.
Ротмистр облизывает сухие губы, и говорит: «Работай».
Ночь сводит тебя с ума. Крадёшься в этой прожорливой мгле, и по спине пробегает сладкая дрожь. Носом берёшь воздух – и чувствуешь вонь прелых овчин и немытых тел, запах оружейной смазки, и тонкий, едва различимый металлический дух… С клыков падает капля слюны …

– Ай, дурак, больно! Держи, держи его-на! Крепче-на, держи! – и ты понимаешь, что кончилось, только поглубже дышать, разжать зубы, выплюнуть перчатку, открыть глаза… Кончилось.
– Гляди, ребя… Тут, кажись, волчары ходили! Смотри, как мужиков порвало… Эй, Тоха, ты их видел?
– Видел… Здоровенные, серые… Вони от них! – вскакиваешь на ноги, отряхиваешь с себя овечью шерсть, золу, песок… – Чуть не угрызли, твари!
– Струхнули! – один из солдат строит рожу и скалится, тыча в тебя пальцем. Никто не смеется.
– Старшина Стернёв! – ротмистр Суховеев бычится из-под нависших бровей. – Мы упустили Керим-агу. Что за волки? С вами что?
– Они недалеко. Лошадей уже нет… – косишься на окровавленные туши. – Мы их возьмём.
– Мы возвращаемся. По прибытии пишите рапорт.
Группа осматривает тела, собирает разбросанное оружие и выступает в обратный путь.
***

Она любила тебя тёмными тегеранскими вечерами, когда восхитительно, дурманяще цвела сирень, а в мечетях заканчивался намаз. Ты пил ее дыхание, душу, запах волос и тепло рук, ты сходил с ума от желания прижать к себе, растворить, вобрать целиком. А потом уходил – с намаза вот-вот вернётся муж, и тогда это тонкое лицо… сладкое звонкое тело… Оно покроется бурыми пятнами, губы распухнут, а в глазах поселится тот животный ужас, от которого взвоет твоё сердце, и в голове разольётся гудящая мгла. Ты потянешь горчащий воздух…
Ты не хочешь этот воздух, тебе надо запах сирени, её волос, тепло рук… Уходишь, зная, что встреча теперь нескоро. Когда пройдут синяки, и эти губы…

– Ровшенек… Ровшенек, хочешь – я убью его, – иногда молишь ты.
Она опускает голову, тихо, грустно смеется…
– Я проживу не больше дня после его смерти. Это он мне обещал.
– Но он же зверь! Звеееерь!!!
Срываешься на крик.

– Ровшенек! Ровшенек, девочка… – грудь ходуном, ноги отнимаются, дышать, дышать, жить, и ничего не видеть. Разбросанных, окровавленных простыней. Проволочного крюка, опрокинутого кувшина с водой… Только её – осунувшуюся, с искусанными губами, огромными мокрыми глазами.
– Я… он бы не простил… он бы понял. Убил – и меня, и тебя! Да подожди ты, дурак, я же люблю тебя, люблю!
И ты уходишь – молча, сжав зубы и кулаки. Не оборачиваясь.
***

Их построили на берегу реки – сутулых, тощих стариков и старух, смуглую темноволосую ребятню. Наместник решил поприсутствовать, и теперь ему подносили сигары, зажигалку, пепельницу. Керим-Джамиль-ага курил, стряхивал пепел в серебряный кабаний череп с красными глазами-камушками, что придерживал адъютант.
Несколько солдат вытащили из фургона тяжёлые серпы. Поднесли Керим-аге. Тот помедлил, выбирая, взял один, щербатый. Взвесил. Взмахнул. Сделал восьмёрку – испуганно шарахнулась свита.
Остальное разобрала гвардия.
Потом людей стали загонять в реку и ставить на четвереньки. Грязные, спутанные волосы мокли в неглубокой воде, старики и детвора тряслись от холода и последнего страха.
Гурганский наместник, столп и опора Республики Эран умел собирать налоги. После Дамганского капитулянта, когда Верховный подмахнул позорный мир – торговец опиумом и крупнейший акционер Britis&Tehran Trade, Ltd. получил в кормление самую нищую область. И сделал её богатой, о чём рапортовал Президенту и Совету. Способы борьбы с недоимками были разнообразны.
Керим-ага поудобней перехватил серп, и направился к воде.
***

Ты бежал вдоль берега реки, харкая и хрипя. По воде плыли пятна, от вида их сводило зубы и застилало рассудок. Под левой лопаткой пульсировала боль, ныли разодранные бока, волочилась по земле задняя лапа…
«Плевать – на собак, на конные патрули, даже от мотоциклов уйду… Только – бежать… Выть, блевать кровью – но вперёд, вперёд, вперёд…»
Там, в бурых песках – серые братья. Там можно затеряться, забыть. Этот пьяный вкус крови – человеческой, эти вопли ужаса, глаза того, которого ты рвал – люто, сладко, ненавидяще, а он все не подыхал, и тебя пробивали пули…
Там можно забыть – покорность нищих крестьян, и эти пятна, плывущие по реке, тяжёлые ботинки гвардейцев, которые ломали тебе ребра. Крючья – когда отдирали от уже мёртвого тела… А потом ты вставал и рвал гвардию.
Забыться, забыть, забыть…
Ты бежал вдоль берега реки, и знал – эта лютая, серая злоба теперь навсегда.

Глоссарий

Гурган (перс.) — «страна волков».
Салар — чин армейского командира.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s